Чтение онлайн

Иеромонах Евфимий (Джафаров)

Со времени Крещения Руси русские люди стремятся на Святую Гору Афон как в высшую школу христианского благочестия. Богатая событиями тысячелетняя история русского святогорского монашества знала периоды расцвета и упадка. В конце XIX века на Афоне жили более пяти тысяч русских иноков, а в середине XX столетия – всего несколько десятков, пополнения из России не было. После падения Советского Союза ситуация изменилась. Сегодня на Святую Гору вновь приходят русские иноки. Большинство живет в Руссике – монастыре Святого Пантелеимона, но некоторые избирают обитель, в которой преобладает греческая братия. Мы беседуем с одним из них – иеромонахом Евфимием (Джафаровым), насельником святогорского монастыря Святого Павла.

Монастырь Святого Павла расположен на юго-западной стороне Афонского полуострова. Обитель основана в конце IX века преподобным Павлом Ксиропотамским (Ксиропотам – с греч. «сухой поток», так называлась местность на Афоне, где преподобный Павел начинал монашескую жизнь). После разорения пиратами монастырь был возрожден в XIV веке сербскими монахами. Материальную помощь обители оказывали византийские императоры из династии Палеологов и правители Сербии Лазарь и Георгий Бранковичи. Дочь Георгия царица Мара (Мария) передала монастырю Дары волхвов, принесенные ими Богомладенцу Иисусу Христу: золото, ливан (ладан) и смирну (впоследствии через эти святыни было совершено множество чудес и исцелений). Царица прибыла на Афон и хотела сама внести эту святыню в обитель, но голос Божией Матери свыше строго запретил ей нарушать «аватон» – правило, по которому доступ женщинам на Афон не позволен. На месте передачи сокровища в монастырь с тех пор стоит памятник в виде небольшой часовни.

В ходе греческого национально-освободительного восстания 1821 года обитель опустела, и возвращаться туда монахи начали лишь после 1830 года. В этот тяжелый период материальную поддержку монастырю оказали российские императоры Александр I и Николай I.

Сегодня в монастыре Святого Павла – более тридцати насельников. Помимо Даров волхвов, в обители хранится множество святынь и древних чудотворных икон, имеется богатая библиотека рукописных и печатных книг. Главный храм монастыря освящен в честь Сретения Господня (до XIX века храм был посвящен великомученику Георгию).

– Батюшка, расскажите о вашем духовном становлении, как вы пришли к вере, к монашеству?

– Родом я из России, из города Туапсе. Вырос в простой семье. Отец – рабочий, мать – учительница. Никто в семье в Бога не верил. Отец был коммунистом. После школы мы с братом учились в художественном училище в Ставрополе. Затем я пошел в армию, а мой брат в это время стал верующим. Когда я вернулся со службы, он меня начал духовно просвещать.

До армии я много читал разной духовной литературы, в основном восточной: китайские новеллы, рассказы о Лао-цзы, Конфуции и Будде. Правда, они меня интересовали не столько как учение, а скорее как произведения искусства. Но когда я первый раз открыл Евангелие, я понял, что это именно та Книга, которая проповедует Истину, что это и есть Истина. Таким было самое первое впечатление от Евангелия. Истину Евангелия я понял не умом, а почувствовал сердцем – конечно, по милости Божией.

Крестился я не сразу. Сначала со мной произошли некоторые скорбные события. Они дали решающий толчок. Примерно через полгода после крещения я поступил в иконописную школу при Московской духовной академии. Там стал задумываться о том, какой путь мне избрать. Духовник советовал идти в монашество, но я долго сомневался, думал. Нелегко было это принять, многое в душе восставало против монашества. По совету духовника я молился – больше всего Преподобному Сергию. И в итоге понял, что Господь хочет, чтобы я стал монахом. Мое сердце успокоилось, умиротворилось, и я поступил послушником в Троице-Сергиеву Лавру. Через некоторое время стал монахом, затем – иеромонахом.

Жизнь в Лавре была нелегкой, так как лаврские монахи несут очень трудное служение, по сути миссионерское: приходится много общаться с мирянами, служить. Священников ставят на исповедь сразу после хиротонии, еще без необходимого опыта. Все это меня тяготило. В 1998 году я в первый раз поехал на Афон. На следующий год – опять, и после второго посещения Святой Горы почувствовал желание переехать туда жить. В 2001 году Святейший Патриарх, покойный Алексий II, благословил меня продолжать монашескую жизнь на Афоне. К тому времени я уже шесть лет прожил в монастыре, в Лавре. Со всей братией у меня были очень хорошие отношения. Многие жалели, что я ухожу, но у меня на то были духовные причины.

Сейчас я с благодарностью вспоминаю годы, которые провел в Лавре, потому что меня там, если можно так сказать, человеком сделали. В Лавре – моя духовная родина, место становления как христианина.

– А что значит для монаха – «стать человеком»?

– Именно это и значит. В самом прямом смысле. Дело в том, что в России христианские традиции были искоренены, и мы, выходцы из неверующих семей, приходя в Церковь, хотя и имели по молодости большую ревность и силы, но ничего не знали о духовной жизни и ничего в ней не понимали. У нас было какое-то отвлеченное от реальной человеческой жизни представление о вере и христианстве.

В Лавре многие вещи я начал понимать и осмысливать по-другому – что мы не отделяем себя от жизни общества, от жизни людей. Мы просто начинаем это по-другому понимать и освобождаться от многих, я бы сказал, комплексов. Не назову их даже религиозными, потому что они никакого отношения ни к вере, ни к Богу не имеют. А люди, приходящие к вере, так называемые неофиты, ими преисполнены.

– Что это за комплексы?

– Часто человек, становясь православным, начинает отождествлять свое «я» с Православием, в том смысле, что Православие – это то, как думаю, верую именно я. Такому кажется, что он познал Истину и пребывает в ней, и его образ мыслей и действий абсолютно правилен. А на самом деле он приспосабливает свой эгоизм, свое мирское мышление к мировоззрению Православия, пытаясь скрыть негативные стороны своего «я».

Но когда ты живешь в духовной среде, проходишь определенный путь, понимаешь, что все это никакого отношения не имеет ни к вере, ни к Церкви, ни к Богу. Бог даровал нам свободу, и только тот человек стоит на духовно правильном пути, который ценит чужую свободу и не пытается другого человека подчинить своей воле. Если же кто-то стремится кому-то что-то навязать, то он очевидно находится в прелести, ему нужно каяться и молиться, прося у Бога исцеления от своего духовного недуга.

К сожалению, это одно из самых главных заблуждений новоначальных в вере. И оно ведет к самым нехорошим последствиям, поскольку вводит окружающих людей в соблазн.

– Каковы, по вашему мнению, причины этого духовного недуга, отождествления истины с собственным «я»?

– По крайней мере о своем поколении я думаю, что корни лежат в нашем советском прошлом. Коммунисты не оставляли людям свободы. В первые годы советской власти начался геноцид русского народа, людей силой заставляли делать то, что хотели безбожники. По сути дела, Советский Союз был большой тюрьмой, сначала строгого режима, затем общего и так далее. Естественно, христианские традиции и даже многие просто человеческие обычаи и отношения искоренялись самым варварским образом. Мы – дети того времени, дети коммунизма, рожденные и воспитанные родителями, которые «по вере и традициям» являлись коммунистами. Поэтому мы и впитали в себя идеологию насилия, то есть идею решения всех проблем силовым путем.

Но когда попадаешь в мир, где коммунизма не было, где люди жили свободно и христианская традиция не была уничтожена, как например, в Греции или на Афоне, то видишь, что человеческие отношения остались такими, какими они и должны быть у православных. Здесь люди могут быть нецерковными в нашем понимании, но у них в культуре, традициях и обычаях все-таки больше христианского, чем у нас. Я не говорю о какой-то внешней европейской культуре, которая в России, возможно, богаче. Я говорю именно о христианской культуре. Здесь, на Афоне, если живешь так, как тебя научили в России, тебя не понимают, ты постоянно испытываешь психологическое противостояние, иногда – духовное. В таких трудных ситуациях начинаешь думать: а что же происходит на самом деле? Молишься, спрашиваешь старца и других отцов. И все становится понятно.