Чтение онлайн

– Теперь я понял вашу позицию. Очень хорошо понял. Я догадывался об этом с самого начала, но долго ждал, чтобы полностью убедиться, прежде чем привести свое свидетельство. Бесстыдство ваших нарядов, непристойность манер говорят сами за себя! Юноши и девушки улыбаются, держатся за руки, чуть ли не ласкают друг друга, даже не потупив в дань скромности глаза. Даже не потупив глаза! А чего стоят напитанные ядом слова о любовниках, не ведающих ни брачных уз, ни благословения, ни правил, ни ограничений? Что они означают? К чему призывают? Не думайте, что несмотря на великие соблазны и будучи священнослужителем – человеком девственной чистоты, я ничего не смыслю! Разве мне не открыты тайные побуждения сердец? Разве ко мне не приползают уязвленные грешники, эти разбитые сосуды, со своими жалкими исповедями? Так кому, как не мне, прямо сказать вам, на какой путь вы встали и куда идете? Ваша хваленая свобода есть нечто иное, как распущенность. Ваша так называемая Утопия, как я отчетливо вижу, есть ничто иное, как геенна разнузданного потворства плотским страстям. Разнузданного потворства!

Мистер Дюжи вскинул руку в знак протеста, однако волна красноречия отца Камертонга легко перескочила через это препятствие.

Святой отец стучал ладонью по сиденью перед собой и кричал:

– Я свидетель, и, не колеблясь, скажу всю правду, не побоюсь назвать вещи своими именами. Вы все погрязли в разврате! Вот самое точное слово. Подобно животным. В скотском разврате!

Мистер Дюжи вскочил на ноги. Вскинув обе руки, он попытался заставить лондонского сына Громова[3] сесть на место и воскликнул:

– Нет! Нет! Вы должны остановиться, отец Камертонг. Право, вы должны остановиться. Вы их оскорбляете. Вы не понимаете. Прошу вас: сядьте! Я настаиваю.

– Вернитесь на свое место и успокойтесь, – прозвучал отчетливый голос. – Иначе вас уведут.

Что-то заставило отца Камертонга обернуться на спокойную фигуру возле своего локтя. Он встретился глазами с грациозным юношей, разглядывавшим его, как художник разглядывает новую модель. В позе юноши не ощущалось угрозы, он стоял совершенно спокойно, и все же отец Камертонг разом как-то сник. Громогласная речь проповедника внезапно оборвалась.

Мистер Дюжи попытался тактично уладить конфликт.

– Мистер Серпентин, я взываю к вам и приношу свои извинения. Он не вполне отвечает за себя. Мы сожалеем об этом досадном инциденте. Прошу вас, не уводите его, что бы под этим ни подразумевалось. Я лично ручаюсь за его хорошее поведение. Сядьте же наконец, мистер Камертонг: сколько можно вас уговаривать, или я умываю руки.

Отец Камертонг колебался.

– Мое время еще настанет, – обронил он, на мгновение заглянув стоявшему рядом юноше в глаза, и вернулся на свое место.

– Вы, земляне, оказались непростыми гостями, – спокойно и отчетливо произнес Грунт. – Но это не все. Нам ясно, что разум этого человека отнюдь не чист. Он явно содержит в себе воспаленные и болезненные сексуальные фантазии. Ваш спутник зол, возбужден и склонен к выпадам и оскорблениям, издает ужасные звуки. Завтра его обследуют и решат, что с ним делать.

– Что? – воскликнул отец Камертонг. Его лицо вдруг сделалось серым. – Решат, что со мной делать? Что вы имеете в виду?

– Прошу вас, помалкивайте, – сказал мистер Дюжи. – Прошу вас, больше ни слова. Вы и без того наговорили много лишнего.

Инцидент как будто был улажен, но в сердце мистера Коттеджа засела подозрительная заноза страха. Утопийцы вели себя тактично и любезно, однако на секунду ему показалось, что над группой землян была занесена карающая длань власти. Несмотря на солнце и красоту, гости все-таки были в этом неведомом мире беспомощными чужаками. Лица утопийцев светились добротой, глаза – любопытством и приветливостью, однако эти глаза скорее наблюдали за ними, чем радовались их присутствию, как если бы смотрели с другой стороны непреодолимой бездны различий.

Но тут охваченный расстройством мистер Коттедж перехватил взгляд карих глаз Лихнис. Ее глаза были добрее, чем у большинства утопийцев. Ему показалось, что женщина по меньшей мере поняла его страхи и решила показать, что ее можно считать другом. Мистер Коттедж при взгляде на нее на секунду ощутил себя дворнягой, неуверенно приблизившейся к группе подозрительных людей и неожиданно встретившей ласковый взгляд и приветливое отношение.

2

Еще один разум, оказавший Утопии активное сопротивление, принадлежал мистеру Фредди Соппли. До споров о религии, нравственности и общественном строе Утопии мистеру Соплпи не было никакого дела. Он давным-давно усвоил, что джентльмену с серьезными заявками на звание эстета не пристало проявлять интерес к подобным вещам. Он считал собственное восприятие слишком утонченным, чтобы до них снисходить. Мистер Соппли выбрал другую тему и дал понять, что научный подход в Утопии разрушил нечто древнее и прекрасное, так называемое природное равновесие. Что это равновесие собой представляло и как функционировало на Земле, ни утопийцы, ни мистер Коттедж так и не смогли понять. Под перекрестным опросом лицо мистера Соппли зарделось и насупилось, монокль обиженно засверкал.

– Я сужу по ласточкам, – твердил он. – Если вам этого мало, то, право, не знаю, что еще сказать.

Он начал с того факта – и неоднократно к нему возвращался, – что в Утопии нигде не видно ласточек, а не видно их потому, что нигде нет гнуса и мошкары. В Утопии было произведено умышленное сокращение численности некоторых популяций насекомых, что серьезно затронуло и те существа, которые прямо или косвенно от них зависели. Как только в Утопии утвердился новый строй и заработало государство просвещения, вниманием общества завладела давно вынашиваемая идея о систематическом истреблении вредоносных, назойливых видов насекомых и растений. Был тщательно изучен вопрос о вредности и возможности полного устранения, например, комнатных мух, ос, шершней, различных видов мышей, крыс, кроликов и крапивы. На суд были вызваны десятки тысяч видов, от болезнетворных микробов до носорогов и гиен. Каждому виду был выделен адвокат. И каждый из видов спросили: какая от него польза? Какой вред? Как его легче уничтожить? Что еще может исчезнуть вместе с ним? Оправдывают ли его истребление затраченные усилия? Или же проще сохранить его и притерпеться? Но даже когда смертный приговор был окончательным и бесповоротным, в Утопии подходили к процессу чистки с великой осторожностью. Некоторое количество приговоренных особей сохранили в уединенных местах, а во многих случаях сохраняют по сей день.

Большинство инфекционных, заразных видов лихорадки было полностью ликвидировано. Некоторые болезни пропали сами, другие пришлось искоренять из жизни человека, объявив им войну и подчинив строгой дисциплине все население планеты. Многие паразиты человека и животных удалось извести полностью. Кроме того, планету как следует почистили от вредных насекомых, сорняков, грызунов и опасных для человека животных. Исчезли комары, домашние, навозные и многие другие мухи. С ними было покончено благодаря широким кампаниям, длившимся иногда несколько поколений. От крупных хищников вроде гиены и волка удалось избавиться куда быстрее, чем от вредной мелочи. Наступление на мух привело к фактической перепланировке большинства жилищ и скрупулезной дезинфекции почти всей планеты.

Наиболее щекотливым был вопрос о других видах, которые могли попутно исчезнуть вместе с бесполезными. Например, некоторые насекомые в начальной стадии своего существования были вредными и агрессивными личинками, а превращаясь в гусениц или куколок, наносили еще больший ущерб, но затем обретали красоту или приносили пользу, опыляя нужные растения и цветы. Другие вредные по своей природе насекомые служили незаменимой пищей для полезных и приятных существ. Ласточки не совсем перевелись в Утопии, но стали большой редкостью, как и ряд других птиц, питавшихся насекомыми, например мухоловки, эти воздушные акробатки. Однако птицы не вымерли. Истребление насекомых не зашло так далеко. Кое-где было сохранено достаточное количество видов, чтобы сделать эти районы обитаемыми для чудесных пичуг.