Чтение онлайн

Многие вредные растения служили удобным источником химически сложных веществ, которые до сих пор было дорого или трудно синтезировать, благодаря чему они тоже получили ограниченное жизненное пространство. Растения и цветы всегда легче поддаются селекции, чем животные, и поэтому сильно изменились. В Утопии есть сотни разновидностей листьев, изящные и ароматные цветы, совершенно незнакомые землянам. Растения прививают и разводят, чтобы они давали новые, ранее неизвестные соки, воски, смолы, эфирные масла и прочие продукты высшего качества.

Много усилий было вложено в приручение и укрощение крупных животных. Большие хищники с расчесанной чистой шерстью, переведенные на молочное питание, утратившие агрессивность и превратившиеся в ласковых кисок, теперь играли роль домашних животных и украшали ландшафт. Почти вымершие слоны снова расплодились, жирафов тоже удалось спасти. Бурые медведи, и раньше предпочитавшие сладости и растительную пищу, заметно поумнели. Собаки отучились лаять и стали относительной редкостью. Охотничьи собаки и мелкие мопсы и вовсе перевелись.

Мистер Коттедж также не увидел ни одной лошади, однако отсутствие лошадей его как горожанина не смущало, и за все время пребывания в Утопии он ни разу не спросил об их судьбе. Он так и не узнал, вымерли они или нет.

Услышав в первый же вечер, проведенный в новом мире, о пересмотре и ревизии, прополке и культивации царства природы человеком, он воспринял этот подход как вполне логичный и необходимый этап человеческой истории.

«В конце концов, – подумал он, – совсем неплохо, что человек, как оказалось, был рожден садовником».

И вот человек-садовник принялся за прополку и культивацию своего собственного рода…

Утопийцы рассказали о появлении евгеники, о новых, точных способах выбора родителей, растущей безошибочности генетики. Мистер Коттедж про себя сравнил отчетливую, ясную красоту лица и тела, которой обладал каждый утопиец, с беспорядочным набором внешних черт и пропорций своих земных спутников и сделал вывод, что, оторвавшись от землян на три тысячи или около того лет, жители Утопии превзошли их в благородстве человеческой природы. Утопийцы воистину стали существами иного вида.

3

Они действительно были существами иного вида.

По мере обмена мнениями, вопросами и ответами мистер Коттедж все больше убеждался, что разница в физическом облике была пустяком по сравнению с разницей в мышлении. Изначально лучшего качества разум этих детей света с самого рождения не подвергался жутким несоответствиям, умолчаниям, двусмысленности и невежеству, которые уродовали разум детей на Земле. Утопийцы мыслили ясно, открыто и прямо. Они никогда не страдали от настороженной подозрительности к учителям и неприятия учебного процесса, которое всегда является естественной реакцией на методику обучения, наполовину состоящую из насилия. Они были бесподобно наивны в общении. Сарказм, скрытые намеки, неискренность, суетность и притворство, характерные для общения между землянами, похоже, были им неведомы. Мистеру Коттеджу эта нагота ума показалась такой же приятной и бодрящей, как горный воздух, которым он дышал. Он не уставал удивляться, с каким терпением и простотой утопийцы относились к вульгарным собратьям.

Вульгарность – именно такое понятие он использовал в своих мыслях. И к наиболее вульгарным относил самого себя. Он робел перед утопийцами, ощущал себя в их присутствии жалким лицемером, неотесанной деревенщиной, вторгшимся в земной светский салон и испытывающим жгучий стыд за свое низкое происхождение. Все остальные земляне, кроме мистера Дюжи и леди Стеллы, проявляли такую же обидчивую неприязнь существ, страдающих от комплекса неполноценности и отчаянно стремящихся его подавить.

Как и отец Камертонг, водитель мистера Дюжи, очевидно, был шокирован и оскорблен отсутствием на утопийцах одежды. Чувства водителя прорывались наружу в виде жестов, гримас и язвительных реплик вроде «Нечего сказать!» или «Какого?!». Шофер адресовал их по большей части мистеру Коттеджу, к которому как владельцу очень маленького старого автомобиля, видимо, испытывал смешанные чувства глубокого презрения и социальной близости. Он также направлял внимание мистера Коттеджа позой или жестом, пристальным взглядом или гримасой в сочетании со вскинутыми бровями на то, что ему казалось из ряда вон выходящим. У шофера была странная манера указывать на предметы носом и губами, которая в нормальной обстановке позабавила бы мистера Коттеджа.

Леди Стелла, поначалу показавшаяся мистеру Коттеджу современным эталоном женщины благородного происхождения, похоже, заняла оборонительную позицию и вела себя слишком уж по-женски. Один мистер Дюжи сохранял некоторый аристократический апломб. Он всю жизнь слыл великим человеком на Земле и не видел причин сомневаться в собственном величии в Утопии. На Земле он был мало чем занят, кроме как проявлением интеллектуального интереса, что приносило очень неплохие результаты. Его острый пытливый ум, лишенный каких-либо верований, убеждений и революционных порывов, с чрезвычайной легкостью позволял ему играть роль выдающейся личности, исследующей в дружелюбной, но ни к чему не обязывающей манере институты чужого государства. «Скажите-ка» – эта поощрительная фраза то и дело мелькала на протяжении всей беседы.

Наступал вечер. Чистое небо Утопии сверкало золотом заката, нагромождения облаков над озером поменяли цвет с розового на темно-багряный. В эту минуту вниманием мистера Коттеджа завладел мистер Руперт Айдакот, нетерпеливо ерзавший на своем месте, который пробормотал:

– Я должен кое-что сказать…

Вдруг он вскочил и вышел на середину полукруга, откуда раньше произносил свою речь мистер Дюжи.

– Мистер Серпентин, мистер Дюжи, я был бы рад высказать некоторые соображения, если вы предоставите мне слово.

4

Мистер Айдакот снял серый цилиндр, подошел к своему месту, опустил его на скамью и, вернувшись в апсиду, окинул назад полы сюртука, упер руки в бедра, выпятил подбородок, с минуту обозревал аудиторию то ли с хитрым, то ли с дерзким выражением, что-то невнятно пробормотал и начал говорить.

Вступление получилось блеклым. Мистер Айдакот страдал небольшим дефектом речи – младшим братом шепелявости и пытался спрятать его за гортанными звуками. Первые несколько фраз были извлечены на свет божий неравномерными рывками. До мистера Коттеджа наконец дошло, что оратор излагает недвусмысленную точку зрения – по-своему взвешенный, вразумительный взгляд на Утопию. Мистер Коттедж не соглашался с критикой, более того, решительно ее отвергал, но был вынужден признать, что она отражала знакомый склад ума.

Мистер Айдакот начал с пылкой похвалы красоте и порядку Утопии, отметил «здоровый румянец на каждой щеке», воздал должное изобильности, безмятежности и удобству утопийской жизни.

– Силы природы, – сказал он, – здесь укротили и подчинили единственной цели – материальному удобству человека.

– А как же Садд и Прудди? – пробормотал мистер Коттедж.

Мистер Айдакот или не расслышал реплику, или пропустил мимо ушей.

– В первый момент, мистер спикер, то есть мистер Серпентин, я подчеркиваю: в первый момент ваш мир производит на разум землянина ошеломляющее впечатление. Стоит ли удивляться, – он быстро взглянул на мистера Дюжи и мистера Коттеджа, – что восторг вскружил голову некоторым из нас? Стоит ли удивляться, что на время почти волшебная красота заворожила нас и заставила позабыть многое заложенное в нашей собственной природе, позабыть глубокие, сокровенные побуждения, влечения, потребности и воскликнуть: «Вот он, сказочный край. Давайте подчинимся его правилам, пристроимся к его продуманной, упорядоченной роскоши, останемся здесь до конца наших лет». Я тоже, мистер… мистер Серпентин, на время поддался этим чарам. Но только на время. Уже сейчас меня переполняют сомнения.

Яркий, стремительный ум мистера Айдакота вцепился в тот факт, что каждый этап прополки и очищения Утопии от вредителей, паразитов и болезней приносил попутные ограничения и потери. Или, точнее, этот факт вцепился в его ум. Мистер Айдакот проигнорировал взвешенность и осторожность, сопровождавшие каждый шаг на пути к превращению планеты в безопасное и благотворное поле человеческой деятельности. Он заранее решил, что каждое приобретение таило в себе утрату, принялся преувеличивать размеры потерь и плавно скатился к неизбежной для участника парламентских дебатов аналогии – выплескиванию ребенка из купели вместе с водой. Утопийцы, заявил он, вели чрезвычайно легкую, надежную и, если будет позволено так выразиться, гедонистическую жизнь (мистер Коттедж заметил: «Но они же работают»), однако вместе с исчезновением тысяч поводов для раздражения и недовольства не потеряно ли нечто более великое и ценное? Да, жизнь на Земле небезопасна, полна боли и тревог, полна напастей, горестей и бед, но также – причем по этой самой причине – преподносит моменты душевного накала, надежд, радостных неожиданностей, счастливого избавления, свершений, которые размеренная жизнь в Утопии, похоже, не в состоянии подарить.