Чтение онлайн

Миканор только мельком взглянул на Василя и Ганну, ему не показалось это таким интересным, как Рудому. Миканор внимательно наблюдал за Прокопом, - уткнув бороду в широкую распахнутую грудь, тот медленно двигался вдоль канавы, хмуро оглядывал ее, что-то думал. Странный, звероватый человек - всегда, кажется, таит что-то недоброе. А сам вроде и не злой, не вредный...

– Чего смотрите?
– не выдержал Миканор.

Лесун скрыл глазки под густой чернотой бровей.

– Так... Ничего...

– Смотрит, не лучше ли на канаву перебраться!
– поддел Зайчик.
– Работа там - завидки берут!

– Чтоб ее руки не знали, работу такую!
– выругался Вроде Игнат, сидевший на горке земли.
– Роешься в грязи, будто черт лозовой...

– Лето, та-скать, не зима. И в болоте, следовательно, не так, как зимой. Тепло, мягко, - хотел пошутить Рудой.

– Ты вот покопайся в этой мякоти!

– А зачем ему! Ему и тут неплохо!

– Я там работаю, куда, следовательно, поставлен!
– не сдавался Андрей.

– Завтра и иди! А я вроде на твое место!

– Правильно! По очереди!..

– Но и вы - наработались!
– загорелся Миканор.
– Только, можно сказать, влезли в болото, намочили постолы...

– А ты ж и того не попробовал!..

– Почему он не остался там - и дураку ясно!
– вступился за Миканора Хоня.

Хоне никто не возразил, и Миканор почувствовал, что человек сказал обидное потому, что его самого обидели. "Не надо было так бросаться, мягче надо было", - упрекнул себя Миканор. Он заговорил, будто оправдываясь:

– Конечно, не секрет - в трясине не сладко! Никто не скажет, что рай! Так разве ж мы не в трясине этой изо дня в день!

– То-то и оно! И без того осточертело!
– Игнат добавил: - Гребля эта нам - вроде белая булка, когда и черного хлеба не видишь!

– Как кто, а я так и от этой беды - от белой булки не отказался б, раз уж нет хлеба!
– весело сказал Хоня, его поддержали дружным смехом, Когда перестали смеяться, он проговорил задумчиво, серьезно: - Коленей не намочив, видно, ничего не добудешь! Ни булки, ни хлеба черного!

– Это правда! Никто в рот не положит!
– поддержал Алеша Губатый.

– Все-таки, грец его, кое-что сделали уже.
– Чернушка смотрел на желтеющую полоску гребли.
– Немного побыли, а уже сказать - видно кое-что!

– Не очень вроде и видно. Это - как горсть скошенной травы на большом лугу...

– Работы - не секрет - много, - согласился Миканор.
– А только ведь не пустая она, на пользу - и людям, и себе!

Вот что, по-моему, главное...

– Потом, конечно, ничего не скажешь, - радоваться будем! Лишь бы вот осилить все!
– Алеша Губатый озабоченно задымил цигаркой.

– В том-то и соль вся - чтоб осилить. А потом - потом, конечно, - имея свою греблю - хорошо будет!

– Осилим!
– Хоня разлегся на горке песку, потянулся.

Щурясь от солнца, сказал весело: - Это только начинать страшно!
– На измазанном торфом лице1 зубы блеснули ослепительно ярко.

– Все выполним, если людей сорганизуем! Надо, Миканор Даметович, записать всех, которые не явились, и, таскать, заставить в обязательном порядке!

– Это правильно!
– пробубнил Прокоп Лесун.
– Чтоб все работали!

Миканор пообещал, что сегодня же с Грибком, как с членом сельсовета, обязательно обойдет людей, которые не вышли на работу, и узнает, почему их не было, и если надо будет - передаст фамилии в сельсовет.

– Как это в других деревнях в коммуны вступили!
– подумал вслух Хоня, все еще щурившийся на солнце.
– И трудятся, и живут вместе, дружно, не грызут один другого!

– Всякое, видно, и там, Харитонко, бывает, - сказал Зайчик.
– Разве там не люди?

– Люди-то люди. Да в чем-то, может, и не такие...

– Там, та-скать, как семья, которая дружно живет!
– начал пояснять Андрей Рудой.
– Все, следовательно, как братья, дружные!..

Миканор перебил его:

– Там главное - не секрет - честно работают и честно живут друг с другом. На сознательности всё!

– Я ж и говорю - как дружная семья!
– Андрей, державший папиросу деликатно, кончиками пальцев, картинно, тоненькой струйкой выпустил дымок из ноздрей, сказал философски-поучительно: - В болоте, среди лесов пропадаем. Та-скать, как звери какие. Вот и дикость оттого, следовательно!..

– Это правда, грец его, как волки живем. Только и разницы - что у волка берлога...

– А у тебя - хоромы?

– Горе все людское, нехватки, - вздохнул Грибок.
– С горя люди кривят душой один перед другим, съесть один другого готовы...

– А по-моему, от тесноты все!
– Чувствовалось, что Хоня убежден в этом до конца.
– Куда ни кинься - лес, песок, болота. Развернуться, дохнуть негде!

– Житуха, мать его...

– Житуха-то оно конечно, да и сами - виноваты!

Курили, молча думали каждый о своем, кое-кто дремал.

Зайчик первым разбил задумчивое молчание:

– Это ж, кажется, никогда еще не было, чтоб столько народу собиралось на какую-нибудь работу вместе! Как в Юровичи на хороший базар, деточки!

– Правду говорили - голова этот Апейка! А олешницких - на подмогу!

– В этом, грец его, вся штука, чтоб народ поднять! А как народ поднимется, так все сделает!

– Вот же, если б можно было то, о чем Миканор на собрании говорил, - с юношеским увлечением заговорил Алеша.
– Чтоб осушить болота. Да жито, и овес, и все другое посеять! Это ж земли было б сколько!

– Сказал! Возьми ее!

Вместо Алеши ответил Хоня:

– Берут же некоторые!

Люди не очень спорили - сказывались жара и усталость.

Миканора и самого клонило в сон, и он подумал, не к дождю ли эта сонливость; но небо было чистое, с редкими белыми облаками, которые, казалось, тоже дремали в неподвижной горячей выси.

Не очень думалось в знойной истоме, но и сквозь нее Миканор ощущал: настроение у людей изменилось, будто и сами люди стали другими. Будто снялись со стоянки, двинулись - и вот идут, идут, и, хотя почернели от грязи, хотя изнывают от зноя, дорога уже не кажется такой немилой, не пугает их. Любопытная даже дорога, - влечет, бодрит, веселит людей, зовет посмотреть, что там на ней дальше...