Чтение онлайн

– Ну, так, может, сюда зайдем?
– Евхим кивнул ей и Ларивону на дверь, по сторонам которой на высоких и узких вывесках были изображены миски, ложки, бутылки и чарки.

Вывески были очень похожи на те, что висели на дверях у портных и сапожников, только тут вместо сапог и шапок красовались миски и бутылки. Над облезшими синими мисками клубились серые облака, чарки также были наполнены чем-то серым.

– А что там делать?!
– возразила Ганна.

– Ну, что!.. То же, что и другие!
– Евхим подмигнул Ларивону - Ну, морсу выпьем!.. Сушит что-то в горле!..

Евхим почти силой ввел Ганну в помещение, в котором за столиками сидело немало людей, они пили" ели, гомонили.

Евхим нашел возле столика в углу два свободных обшарпанных табурета, принес себе еще один и пошел к буфету. Пробравшись сквозь толпу, теснившуюся у стойки, он поговорил о чем-то с толстым бритым человеком, хозяином "столовки"

Еселем, и вернулся к столу с тремя полными стаканами.

– Это нам, - поставил он стаканы с водкой себе и Ларивону, потом торжественно поднес стакан с вином Ганне: - А это - тебе!

Ганна сказала, что ей не хочется пить.

– Хочется не хочется, а выпить надо, если угощают! От угощенья отказываться нельзя!
– Он засмеялся: - Привыкай!

Придется еще попить!

Паренек, сын Ёселя, принес хлеба, закуски, огурцов, котлет с мятой картошкой. Сам Ёсель, подвижной, вертлявый, с черными веселыми глазами, подбежал с тарелочкой, на которой лежал розовый брусок чего то печеного, подмигнул Евхиму, как знакомому.

– Пожалуйста! Для дамы!.. Вам, по заявке вашего кавалера!
– Ёсель поставил перед ней тарелочку.
– Евхим, может, еще чего надо?

Евхим дружески хлопнул Ёселя по плечу.

– Пока хватит этого!

Когда Ёсель отбежал к буфету, Евхим, довольный, что может поразить Ганну такой новостью, проговорил:

– Пирожное! Для шляхетных женщин делается специально!

Ганна посмотрела на невиданный ранее брусочек с любопытством: какой он на вкус? Из чего его сделали, почему только для женщин? Но спросить воздержалась: это могло унизить ее перед ним!..

Евхим поднял стакан, поднес к Ганниному:

– Выпьем, чтоб все хорошо было!

Ганна попробовала: вино было приятное, сладкое, не то что куреневский самогон.

– Все до дна!
– потребовал Евхим, когда она собралась поставить стакан.
– Не оставлять зла!

Чтобы не спорить напрасно, не вызывать лишнего внимания к себе тех, кто сидел рядом, она послушалась, выпила все.

– А теперь вот возьми коклету или огурца!
– Евхим старался казаться гостеприимным, заботливым хозяином.

От вина сразу стало тепло и легко, мрачные мысли исчезли: не было уже ни сожаления о дорогом, что навсегда теряла, ни тревоги о том, как будет дальше. Взяла пирожное, попробовала, - оказывается, сладкое, будто само во рту тает!

Видно, из белой, маримонской муки, с яйцами и сахаром!

– Может, еще выпьем?
– наклонился к ней Евхим.

Она решительно качнула головой: нет - и поспешила встать Когда вышли вместе с приветливым Еселем, который проводил их до крыльца, просил не забывать дороги к нему, ярмарка показалась веселым праздником, и все вокруг выглядело беззаботным, безоблачным, праздничным, и верилось: ей будет хорошо, будет хорошо!

Снова потолкались в людской суете, возле возов, глядя на добро, разложенное на сене, зашли в один, другой магазин, где также было много народу, больше всего, видно, зевак.

– Скажи, что тебе хочется купить - такое, что давно хотела!
– сказал Евхим, окидывая глазами полочки, на которых было разложено и развешано множество всяких соблазнительных вещей Конечно, Евхим не был бы Евхимом, если бы в его словах она не уловила хвастовства - что хочешь могу купить, - но Ганна отметила теперь прежде всего то, что он хочет сделать ей подарок. Ганна видела- ему очень хотелось, чтобы она сказала - какой. На миг заколебалась. И все же что-то сдержало ее:

– Ничего.

Она тут же хотела выйти из магазина, но он не пустил.

– Постой! Нечего выдумывать! Не чужие ведь!.. Ты не выбрала, так я выбрал!..
– Евхим крикнул продавцу: - Подайте вон тот платок!

Он сам набросил ей платок на плечи, подвел к зеркалу, прибитому к стене. Как ни спокойной казалась Ганна минуту назад, но когда глянула в зеркало, лицо ее, смуглое, слегка заостренные скулы заалели от удовольствия: ах, какой цветастый, какой огненно-яркий, чудесный, век такого платка не носила!

– Как раз к лицу!
– обрадованный, тоже очарованный, сказал Евхим. Он, довольный, пошел к продавцу.

Женщины, стоявшие сзади, глядели с завистью, хвалили: хороший платок, к лицу, ничего не скажешь. Ганна же не могла оторвать от зеркала вишневых глаз своих, счастливая, любовалась собой: она ли это, такая незнакомая, такая видная, такая... Что-то вдруг встревожило, что-то будто коснулось ее шеи, холодное и вместе с тем жгучее. Она, не понимая, что это, невольно повела ищущим взглядом - и горячая краска вмиг залила ее лицо. Василь! Сейчас ли он вошел или, может, был уже среди людей, когда они с Евхимом появились тут, Ганна не знала и не думала об этом, ее всю волновало неожиданное - Василь! Они смотрели друг на друга, взгляды их в зеркале перекрещивались.

Один миг продолжалось это - Василь исчез из зеркала так же внезапно, как и появился. Но хотя его теперь и не было, она не могла шевельнуться. Он будто сковал ее. И не видя его, она ощущала на себе диковатый, тяжелый и вместе с тем растерянный взгляд исподлобья, видела обиду и отчаяние на его самолюбивых губах. Жгучий жар, румянец стыда все еще пылал на ее лице. И как некстати было, когда Евхим, вернувшись, сказал:

– Ну, вот и конец с концом. Видно, что невеста!
– Ганну оскорбил его смех.
– Подарил, а все равно как себе! Не из хаты, а в хату!..

От этого смеха Ганне захотелось плакать. Выходя с Евхимом, она подумала о Василе - тут он еще или ушел, но, полная волнения, не посмела оглянуться. Был Василь или не был в магазине, а ей казалось, что он возле нее, следит за ней.

На крыльце, стараясь не встречаться взглядом с Евхимом, она сказала, что надо идти к своим: отец и мачеха, верно, заждались.

– Пусть привыкают! Не столько еще ждать придется!

Он заметил, что она помрачнела, непонятно преобразилась, но расспрашивать не стал. У него было по-прежнему беззаботное настроение, которое не могли омрачить подозрения или какие-нибудь неприятные мысли...