Чтение онлайн

– В чем тогда ценность этой "работы"?

– Ценность? Ценности сейчас совсем другие. Ценность в глотке воды, когда весь день лежишь на жаре в сухом поле. Ценность в мороженном, что принес мне командир в качестве награды. Ценность в том, что пошли мы на Саур-Могилу, нас было в роте 150 человек, а выползли всего 30. Ценность - я знаю, что нужен. Другим, здесь, чтобы они остались жить.

– А солдаты противника?

– Я видел тех, что подорвались на наших минах, мы этих ребят вытаскивали. Такие же парни, как мы. Молодые. Давайте о другом чего-нибудь спросите.

– Много здесь повсюду мин?

– Много. Мы в Красноармейском приходим в школу, рассказываем детям, как выглядят боеприпасы, как себя вести, куда ходить нельзя, что нельзя в руки брать. И детям, и взрослым.

– Алик, сейчас существует столько всяких мин, которые никто не отличит от обычных предметов, как смогут уберечься дети?

– У нас тут каменный век - боеприпасы старого типа. Современных мин с магнитными взрывателями, "кукл-игрушек" и прочей маскировки нет. Мы такие - точно не ставим. Но когда подпишутся на мир, работы нам будет очень много: растяжки самодельные, армейские противопехотные, противотанковые - зарыли и мы, и они порядочно.

– Когда "подпишутся на мир", вы где будете жить?

– Дом построю. Я знаю, как дома строить.

– Здесь построите?

– Выбираем с Леной место здесь. Но если война затянется, придется в Таганроге. Это рядом, в России.

Вернулись с Виктором в Безыменное с "передка", заговорили об Алике (это позывной такой, настоящее имя у него другое).

– Он пока дырки не поймал, инициативный был не в меру, - рассказывал Виктор Скрипченко, - постоянно дергал меня, давай то сделаем, давай другое. Я его учу: остынь. Одну "работу" сделал, отдыхай сутки и пальцем не шевели. Примета у саперов такая - сутки выжидать. Он говорил тебе, что Лена в Дебальцево под огнем наших раненых перевязывала?

– Нет.

– Героическая девушка.

БУЛЬБА

Первый солдат, с которым я познакомился в саперной роте, - Бульба. По приезду в поселок Ленинское мы с командиром роты Белым (позывной) сначала ходили по "территории". "Это штаб, - показал командир на одноэтажный домик, - здесь до нас "Правый сектор" располагался. Это баня - он открыл дверь помещения, похожего на склад, и на меня пахнул горячий влажный воздух, - придут ребята с позиций, я их сразу сюда - отогреваться. Зима, земля ледяная. Дальше столовая, сегодня будет рис с мясом и гороховый суп плюс лук и овощи, что нам жители приносят в качестве угощения. Это - оружейная комната, а это - Бульба", - он показал на солдата без головного убора в расстегнутом бушлате, который смотрел на нас весьма грозно.

Солдат поднес ладонь правой руки к своему носу и начал быстро тыльной стороной ладони тереть нос туда-сюда.

– Бульба, поговоришь с человеком?
– спросил его командир.

– Стакан нальете?

– Налью.

– Конечно, поговорю, - солдат убрал ладонь от носа и, вроде, улыбнулся. Или сделал выражение лица похожим на улыбку.

В этот момент я зачем-то уставился на дверь оружейной комнаты. Она мне напоминала дверь в чулан, но на ней была табличка "Оружейная комната".

– Хотите посмотреть?, - заметил командир направление моего взгляда.

– Если можно.

– Дежурный, открыть оружейную комнату!, - негромко скомандовал командир.

Появился паренек с ключами, чуланная дверь открылась. Ряды автоматов, бумажки с фамилиями на полке под каждым прикладом. Что я понимаю в организации и порядке военного режима жизни? Ничего. Зачем осматриваю "оружейку"? Не знаю, лучше бы с Бульбой пообщался, спросил бы его, зачем он так неистово тер нос?

Меня садят за стол, напротив садится Бульба. В комнатке вокруг нас собираются другие солдаты.

– Тебе красного или белого?, - спрашивает моего предполагаемого собеседника командир.

– Белый - надоел, давай красного, - отвечает Бульба. Ребята начинают улыбаться. Я чувствую какой-то подвох в игре слов белое и Белый. Вижу, ему наливают в стакан кипяток, кладут ложку кофе. Он гремит по стакану ложкой так же быстро, как нос чесал, потом делает глоток.

– Ну, как пошло?, - смеются все вокруг меня вопросу командира.

Бульба молчит. Я не знал, что он завязал с алкоголем после "вечеринки" под Новый год, а ребята по этой теме над ним постоянно прикалываются. Я тоже молчу. Образовалась пауза, когда никто не спешит нарушить молчание.

– Хорошо поговорили, в следующий раз еще поговорим, - Бульба встал и ушел. Ротный на это не обратил никакого внимания. Рассказал, как организовал с нуля роту, как обустроил быт своим солдатам. О том, что самое главное - внимание к многим мелочам, которые делают жизнь "большой толпы мужиков" вблизи передовой более-менее обустроенной и комфортной.

И потом добавил: "Бульба вас на улице ждет". Я вышел и сделал снимок. А уж потом мы говорили в штабе, домике, что раньше занимал "Правый сектор".

– Я из Гомельской области, меня там хорошо знают, особенно в КГБ.

– Комитет госбезопасности Белоруссии?

– Да. Проверяли, искали, сюда даже дозванивались, узнавали, приду ли я по повестке.

– Как, "по повестке"?

– Ну, да. Дело возбудили по статье о наемничестве, я ответил, приезжайте сюда сами. Но сейчас, похоже, ветер у них там в головах переменился, сообщили, что дело закрыто.

– Вы - военный?

– Я токарем работал, машиностроительный техникум в юности закончил. Но навыки кой-какие военные есть. Русские мне не чужие. Вижу, русских хуя...т, решил, что буду тут полезен. В июне 2014 года приехал в штаб объединенного командования, я изначально шел официальным путем, меня совершенно не устраивало попасть в банду Бэтмена, например. Я узнал, что и как, связи кой-какие были, семье сказал, чтобы не волновались, и попал в Луганск, в саперную роту батальона "Заря". Потом предложили перейти в спецназ Мангуста. Жили мы отдельно, бросали нас туда, куда остальные боялись. Мы были первыми, в том числе и по залетам.

– Залетам?

– То, о чем я не имею права говорить, я говорить не буду.

– Понятно. А кто вами командовал?

– Плавно переходим от 2014-го года к 2016-му.

– Плавно переходим, но почему такая секретность?

– Скажу так, Павел Александрович Дремов - отличный командир, легенда Новороссии. Но когда я увидел, во что превратился Луганск, сказал себе - я не желаю им служить. Это мои личные впечатления.

– Можете хоть как-то конкретизировать?

– Что знает солдат? Сто метров поля перед прицелом и пятьдесят метров до столовой. Дальше не ко мне вопросы.

– Наступило перемирие, но вы не стали возвращаться в Белоруссию. Почему?

– Я вернусь, если не убьют, и даже отсижу в тюрьме срок, если опять ветер переменится, и дело возбудят по-новой. Я хочу жить на родине, но после 45 лет.

– Сейчас вам сколько?

– 40.

– Впереди пять лет опасной службы...

– И армейского дрочилова, которое всё больше похоже на бесцельное проведение времени. Для чего меня начали заставлять по шесть часов на жаре заниматься строевой подготовкой? Они хотят проверить мою стойкость, дух и волю? Пусть у новобранцев проверяют, это им полезно, это надо, чтобы увидеть, кто что из себя представляет. Меня зачем?