Чтение онлайн

Генри шел за ними до самого дома, а потом не сводил с них глаз, глядя через окно.

Позднее он все же ворвался туда. Себе обещал, что уйдет, если проникнуть в дом будет сложно, но ночь стояла жаркая, и юные прелюбодеи забыли запереть кухонное окно.

Через него он забрался внутрь и внимательно обследовал небольшую квартирку. А, вот и они, спят. Они лежали по разные стороны постели, а между ними невысоким барьером протянулась простынь, свернутая жгутом под напором их страстей.

Ухажер, свернувшись калачиком, спал голый. Пожухший его член укрылся в гнезде лобковых волос; на широких плечах светлели пятнышки угрей.

Она лежала на спине, томным жестом прикрыв глаза рукой. На ее обнаженном теле смутно светлели места, обычно скрываемые бикини, причем на груди они были потемней (она что, недавно загорала где-то в неглиже?).

Юных любовников Генри оглядывал, стоя в дверях; то, что его могли увидеть, его не волновало.

Наглядевшись вдоволь, он осмотрительно опустился на четвереньки и пошарился по небрежно разбросанной на полу одежде. Девица носила розовые трусики. Он поднял их, сладострастно обнюхал и принялся мастурбировать. Наступивший после пяти-шести приятных передергиваний оргазм был не более чем сцеживанием, которое будто опустошило Генри, просто вывернуло его наизнанку.

Генри знал, что, оставляя здесь белье со своими следами, он рискует, но сама эта мысль действовала на него возбуждающе. К утру семя подсохнет. Она проснется и, собираясь, сунет свои трусики в сумочку. Принесет домой и выстирает, а затем снова наденет их и будет носить. Она будет носить их снова и снова. Генри млел от самой мысли, что посредством трусиков он может прикоснуться к потайным складкам ее вульвы.

Поэтому трусики он оставил там же, где нашел, — с пропиткой из своей спермы на самом интимном клинышке, после чего покинул квартиру тем же путем, что и проник туда.

Такой вот сложился у него летний роман. Постепенно Генри привязался к этой парочке. Звали их Ричард и Клэр. Ричард работал в Сити, а Клэр в Сохо, на небольшом предприятии, где основной ее обязанностью было встречать и провожать визитеров и подавать им чай и кофе. Но она была амбициозна, жизнерадостна и состояла на хорошем счету у своих хозяев. За это Генри ее обожал.

Дважды в неделю он старался садиться с ней в один и тот же вагон — вполне достаточно для того, чтобы развить отношения до стадии молчаливого приветственного кивка. Один или два раза в час пик их притискивал друг к другу людской водоворот, и они стояли совсем рядом, вместе держась за поручни. И тогда его бередил ее запах — ощущения, усиленные его тайным знанием о ней (бледные контуры бикини на ее коже) и то, как она, вероятно, ведет себя при оргазме. Вначале судорожно сгибаются ее ступни, а мышцы ног отвердевают; все тело приподнимается от напряжения, волной идущего от туловища к шее и голове, лихорадочным румянцем проступающего на лице. Затем ее живот изнутри сладко щекочут своими крылышками бабочки — настолько нестерпимо, что она прикусывает губу, наддает и сжимает в порыве ягодицы, тихонько, придушенно при этом попискивая. А когда все кончается, она, вероятно, разражается азартным, лучистым смехом эйфории, какая обычно бывает у людей, с облегчением покидающих кабинки американских горок.

Дойти до приветственного обмена кивками с Ричардом Генри никак не удавалось, несмотря на то что он разъезжал на одном с ним поезде так же добросовестно, как и на поезде с Клэр.

Чем больше он узнавал Ричарда, тем меньше ему нравился этот человек. Клэр была безупречна, а вот Ричард — нет. Он напоминал ярко-зеленое яблоко, которое при хрустком надкусывании оказывается суховатым и вяжуще-мучнистым на вкус.

Ричард, по мнению Генри, был какой-то деревянный. Не было в нем ничего интересного — ни слов, ни мнений, которыми бы он отличался от выбранных наугад мужчин его возраста, класса и этноса.

Ричард был просто скучен. Даже то, как он трахался, наверняка быстро приедалось. Генри был уверен, что, обрабатывая языком промежность Клэр, Ричард тоскливо смотрел в потолок и жалел о времени, потраченном на доведение партнерши до оргазма.

Однажды вечером в Сохо Генри проследовал за Ричардом в один из баров и увидел, что он там встретился с другой женщиной. Оба набрались на глазах у Генри, и Ричард положил ей руку на колено. Потом они целовались через стол.

Генри до сих пор иногда прогуливается по улице, где жила Клэр. А когда у него хорошее настроение, он забредает в Сохо, в какой-нибудь из тамошних кабаков, куда имел обыкновение захаживать Ричард.

Нередко Генри мечтательно задумывается, что же с ними сталось, нашли ли оба свое счастье в этой жизни. Иногда он представляет, как рука другого, уже неведомого ему мужчины заныривает в те самые розовые трусики и проскальзывает туда, внутрь. При этом Генри вкрадчивым теплом окутывает ностальгия.

Но что ни говори, Ричард и Клэр оказались для него прекрасным ориентиром в поисках совершенства. Сполохи первых впечатлений ослепляют, но надо неизбежно пройти через их чудесную свежесть, через страстную увлеченность, что сродни легкому умопомрачению. И при этом надо вникнуть, изучить все настроения, все привычки и склонности твоих избранников, хорошие и дурные.

На сегодня их у Генри шестнадцать — этих самых лондонских пар; у одних есть дети, у других нет.

В миниатюрном сейфе под лестницей он хранит ключи от их домов и квартир. Время от времени ему нравится забираться к ним и прогуливаться, похаживать вокруг, пока они спят. Он любит их фотографировать, снимать на видео. Можно и помастурбировать, хотя понятно, свою ДНК Генри больше где попало не разбрасывает.

Генри знает, как можно попасть в чужой дом, оставаясь при этом незамеченным. Он начал заниматься этим много лет назад, задолго до того, как появился на свет Патрик.

Сейчас он вынимает из потайного места ноутбук и подключает его. Сидя на диване рядом с Патриком, мышью прогоняет весь список.

Патрик сидит нахохленный, на слова отзывается неохотно — дуется, должно быть, из-за недавней вздрючки. Ладно, пускай…

Свой выбор Генри делает быстро — Далтоны. Мужественный папаша. Красотка-мамочка. Лапочка-доченька. Ах, шалунья…

Собственно, выбор он сделал задолго до того, как раскрыл ноутбук. Просто для него это своего рода ритуал.

Патрика он отсылает наружу — готовить все к выезду.

Кэтлин Пирс — тридцать два, и вот уже пять лет, как она служит доброй самаритянкой. Стала ею спустя несколько месяцев после того, как Меган Харрис покончила с собой. Близкими подругами они с Меган не были, просто знали друг друга еще с университета. Пересекались в основном на свадьбах, днях рождения да на каких-нибудь девичниках и вечеринках у общих знакомых. Однажды вместе, в компании еще пяти-шести человек, провели выходные в Фалираки.

Кэтлин даже подумать не могла, что Меган так несчастна. Сама относилась к ней с благоговением и даже с некоторой опаской: Меган была настолько же безрассудна, насколько обворожительна.

После ее похорон Кэтлин стали одолевать раздумья — а не выглядела ли Меган действительно несколько поникшей и отстраненной на каком-нибудь из тех бесшабашных девичников? Или же все дело в ее, Кэтлин, чувстве вины? Кэтлин знала, что память о самоубийцах имеет свойство пятнать оставшихся чувством вины; что те, кто остался жить, начинают выискивать, а подчас и выдумывать знаки и предвестья беды, которых на самом деле не было и быть не могло.

Однажды вечером Меган вернулась с работы и приняла огромную дозу снотворного. Наутро соседка по квартире застала ее в кровати бездыханной. А спустя восемь дней Кэтлин сидела на жесткой церковной скамье в новехоньком траурном платье и черных туфлях, которые немилосердно жали. Сидела и оцепенело глядела на гроб.