Чтение онлайн

— В Лондоне.

— Понятно. А ваши родители?

— Тоже в Лондоне.

— А родители ваших родителей?

— Зачем вам это?

— А вот зачем. Хуже плохого дома в богатой успешной стране может быть только отсутствие дома в стране никудышной. Поэтму нежеланный ребенок и вытягивает свой счастливый жребий где-нибудь в Лондоне или Барселоне…

Постепенно он распаляется. У Лютера невольно возникает мысль о легкой невменяемости этого человека, об агрессивном помешательстве, подпитанном безудержным употреблением стероидов. В кармане он осторожно нащупывает газовый баллончик и вертит его двумя пальцами.

— Неужели это так уж плохо для ребенка? — кипятится Сава. — Учитывая, что его будущие родители желают его настолько, что готовы выложить за него энную сумму? Что люди рискуют ради того, чтобы дать ему теплый, любящий дом? Как такое может быть предосудительным? Не по-ни-ма-ю! Объясните мне это, будьте добры.

— Люди не подлежат торгу, — сдержанно говорит Лютер. — Это же не скот.

— В самом деле?

— В самом деле.

— Лет двадцать назад, — припоминает Сава, — Англия узнала из новостей о жутких условиях, царящих в румынских детских домах. Полуголые обгаженные детишки голодают, мрут как мухи. И тогда, помнится, тысячи семей на Западе всколыхнулись в порыве усыновить этих сирот. Было ведь? Спасти, вытащить их из этих страшных, говенных условий жизни. Но параллельно с легальным усыновлением тут же поднимает голову черный рынок.

Не забывайте, что Румыния — страна с дурным коммунистическим прошлым. Везде, куда ни ткнешься, надо сунуть на лапу, подмазать кому-то. Где в карман, где на ладошку. Обычное дело. И вот из-за этой массовой коррупции Евросоюз надавливает на правительство Румынии: не развести нелегальные случаи усыновления с легальными, нет — а полностью отменить усыновление за рубежом!

Только представьте себе всех этих младенцев и малолеток, которых к тому времени уже назначили на усыновление в обеспеченные западные семьи. Официально утвердили! Уже все, заветный штамп в бумагах! Они живут в этой грязи и сварах, как собаки в питомнике, но их вот-вот должны забрать, вывезти в Брайтон, Амстердам, Мадрид. И… нате вам! Никуда они не едут, вашу мать! А это означает, что они остаются у себя, в Румынии. Им больше не светит семья. Им больше вообще ничего не светит. Их оставляют голодать и замерзать, а чтобы согреть и накормить, еще и дерут в задницу и в рот.

Вы когда-нибудь бывали там, видели подобные места, хотя бы одно?

— Нет.

— А сами, небось, при этом думаете, что повидали всякое, да? Все, абсолютно все копы этим бахвалятся. Понятно, это часть вашего имиджа: «У-у, мы такое видали…» А мы вас видали, одним местом! И знаете, в чем тут ирония?

Лютер задумчиво оглядывает зловещего вида питомцев в их удушливых стеклянных ящиках, где они, не мигая, застыли в расщелинах сероватых камней. В одной из емкостей полно сверчков. Они сварливо копошатся, налезают друг на дружку, как пассажиры в бегстве из горящей подземки. Их сотни и сотни…

— Нет, не знаю, — отвечает он. — Расскажите.

— Кто именно над теми детишками издевается, знаете? Кто дерет их в задницу? Да прежде всего те, кого петушили, когда они сами были детьми! Вот так оно и идет, по кругу. Такие вот высокопарные мудаки, как вы, со всеми вашими морально-нравственными устоями, вещают мне с амвона, что продавать людей нехорошо. Но кто, как не вы, оставляет тех детишек гнить в поганых трущобах, потому что это, видите ли, ах как мерзко, заниматься куплей-продажей людей! Так вот, когда нынче будете укладываться спать, возьмите и представьте себе всех тех детей, которых не усыновили тогда, в две тысячи первом году. И представьте, как их трахают в задницу люди в синих мундирах. А затем представьте, как эти самые детки вырастают и пялят уже тех, кто родился после две тысячи первого. А потом, лет через пятнадцать-двадцать, настанет черед тех, кто рождается сегодня. Вот так оно и идет. Из-за козлов вроде вас.

Сава напряженно дышит; руки его подрагивают, сеть жил на предплечьях вздулась. Высказавшись, он продолжает мелкими глотками пить из чашечки кофе, манерно отставив мизинец.

— Люди, которые этого добиваются, — после передышки снова заводится он, тыча рукой куда-то вверх, — английские семьи, отчаявшиеся усыновить ребенка, — разве это какие-то чудовища? Нет, конечно. Как и те, у кого они вынуждены из-под полы забирать детей, — тоже не чудовища. В основном. И люди вроде меня, чей единственный проступок — это смыкать цепочку спроса и предложения, — тоже не какие-то там изверги. Поэтому если вы ищете кого-то, кто потакал зверю, вырезавшему ребенка из чрева матери, то идите вы знаете куда? Во всяком случае, вы ошиблись дверью.

— Вас понял, — вздыхает Лютер. — И вижу, что этот вопрос для вас очень болезненный. Но я думаю, что вам, для начала, нужно успокоиться.

— Да я спокоен.

Ой, что-то непохоже…

— Ищем мы совсем не вас, — еще раз повторяет Лютер, — но, возможно, кого-нибудь из тех, кому вы дали от ворот поворот. Кого-то, кто пришел к вам, совершив ошибку, которую, по-вашему, сделал сейчас я. Чудовище, которое решило, что идет на встречу с еще одним таким же чудовищем. Быть может, этот тип представился вам именем Торбалан.

— С такими, с вашего позволения, людьми я дело не имею. И не имел никогда.

— Но вы наверняка о них что-нибудь знаете.

— А если и да, то что?

— Я не совсем вас понял.

— Я о той награде, которую обещали по телевизору. Сотня тысяч. Это предложение все еще в силе?

— Само собой.

— А чтобы получить ее, надо что-нибудь подписывать?

— Ну как сказать… Обычно делается официальное заявление, под ним, понятно, ставится ваше имя. И если предоставленная информация выводит нас напрямую к поимке истинного преступника, то деньги ваши.

— Но есть, наверное, и какие-то другие каналы? Попрямей да побыстрей?

— Я в такие игры не играю. И вообще две минуты назад вы, помнится, распинались о судьбах детей.

— Нет. Две минуты назад я распинался о лицемерии. О людях вроде вас, которые на словах такие все из себя благородные, а на деле… На самом деле им на всех наплевать.

— Я вас очень прошу, — говорит Лютер. — Если вам известно это имя, назовите мне его. Пожалуйста.

— Не назову.

Лютер смотрит на Хоуи и вдруг прыскает со смеху.

— Значит, нет?

— Деньги несите, тогда я и назову вам его имя.

— Чье?

— Человека, который послал ко мне мистера Торбалана.

— Вы могли бы спасти чьи-то жизни, — с укором говорит ему Лютер. — А вы вместо этого вот что делаете.

— Чьи-то жизни я мог бы спасать последние шесть лет. И давать счастье бездетным семьям.

— Я знаю, вы испытываете горечь от этого.

— Не горечь. Нужду.

Лютер молчит в раздумье. Затем оживляется:

— Что ж, ладно. Посмотрим, что тут можно будет сделать. Сержант Хоуи, будьте добры, выйдите на улицу и наберите начальство, из тех, кто на месте. Узнайте, как быстро можно доставить нужную сумму мистеру Саве. Желательно срочно.

Хоуи, несколько удивленная, достает мобильник.

— Сейчас сделаю, шеф, — помахивает она трубкой.

Лютер и Сава молча смотрят ей вслед.

Лютер ослабляет узел галстука и снимает его.