Чтение онлайн

— Может, он просто не хочет тебя тревожить.

— У меня и так тревог выше крыши. Я за него боюсь. И уже порядком утомилась это делать. В общем, не знаю. — Она удивленно смотрит на обрывки бумаги, будто видит их впервые.

— Все развивается настолько стремительно, — говорит Марк. — Я имею в виду то, что ему приходится сейчас разгребать.

— Теперь ты его защищаешь?

— Да боже упаси. Но и размазывать его мне, знаешь, не с руки. Я испытываю к нему уважение. И сочувствие, если хочешь. Я видел, как он сегодня горевал по тому мертвому ребенку. А я тут шашни кручу с его женой.

— Каков нахал, — с дерзкой игривостью улыбается Зои. Свой бокал она двигает по столешнице, как планшетку по спиритической доске. О чем-то думает, прикусив губу. Затем говорит: — Можно, я тебе кое-что скажу?

— Да что угодно.

— Худшее из признаний. Очень неприглядное.

— Ты что-то такое вытворяла?

— Да нет, ничего я не вытворяла. Всю свою жизнь была образцовой девочкой.

Марк на это ничего не говорит — в отличие от многих мужчин, которые в этой двусмысленности наверняка углядели бы сексуальную подоплеку. Почесывая короткую бороду, он лишь на какое-то время ухватывает ее взгляд, одновременно прикуривая самокрутку.

— У тебя не бывает, — спрашивает Зои, — что ты вот так лежишь в три часа ночи, а в голове кружатся и кружатся мысли, уже за само появление которых тебе стыдно?

— Да это у всех бывает.

Он несколько раз затягивается косячком, после чего предлагает его Зои. Та секунду-другую колеблется.

— Иногда в мыслях я чуть ли не желаю, чтобы он умер, — неловко признается она. — Лежу в постели и фантазирую, представляю, что он на самом деле умирает. От этого как будто… легче, что ли. Намного. Вроде как решение всех проблем. Джона можно оплакать, поскорбеть по нему, и все, ты свободна, и никакой ненависти к себе. И все скорбят вместе со мной, сочувствуют, вместо того чтобы считать меня конченой сукой.

Она затягивается, задерживает дыхание, а потом выпускает дым тонкой струйкой. Возвращает самокрутку Марку.

— Ну, давай начнем с того, что сукой ты от таких мыслей не становишься, — рассуждает он. — Просто это фантазия избавления. Что-то подобное бывает у всех. Взять хотя бы жен смертельно больных пациентов. Они же от этого не становятся хуже. Просто это позволяет как-то уживаться с гнетом реальности.

Какое-то время они молча курят. Огоньки свеч трепещут, отбрасывая на стены чуткие, подвижные тени.

— Я от него ухожу, — подытоживает Зои. — Мне это все вот уже где. Ухожу, и точка.

— Ну и славно, — говорит Марк, потягиваясь и беря ее за руку.

Докурив косячок, они вместе поднимаются наверх.

Василе Сава, торговец детьми, снимает квартиру в одном из полуподвалов Майда-Вэйла.

По бетонным ступенькам Хоуи с Лютером спускаются к входной двери квартиры, попутно оглядывая зарешеченные окна. Хоуи стучит в дверь. У нее это хорошо получается — строго, по-полицейски.

Семнадцать тридцать пять. Они ждут. В семнадцать тридцать восемь Хоуи стучится снова.

Наконец дверь открывает хозяин — босой, в ношеной рубахе и потертых «левайсах». Накачан Сава не хуже надувного батута; брутальный квадратный «ежик» смазан гелем. По виду ему как раз подошло бы ставить на колени нацменьшинства, расстреливать их в основание черепа, а трупы сваливать в канаву Между тем, если верить официальным данным, он является владельцем фирмы мини-такси «Прима».

Лютер и Хоуи предъявляют беджи, спрашивают разрешения войти для разговора. Обмен любезностями длится около минуты:

— А насчет чего, собственно?

— Да так, надо бы задать вам несколько вопросов.

После этого Сава косым кивком указывает: следуйте, дескать, за мной.

Обустроился этот человек вполне себе ничего: добротная, правда слегка мрачноватая, квартира, обитая темными панелями под дерево; турецкие ковры. На одной из стен — сорокашестидюймовый плоский экран. Воздух в просторной, совмещенной с кухней гостиной несколько спертый, со специфическим запахом. Вдоль самой длинной стены тянется ряд объемистых стеклянных террариумов.

Лютер, не вынимая рук из карманов, нагибается, чтобы рассмотреть обитателей.

— Ну-ка, что тут у нас?

— Тараканы «мертвая голова», — поясняет Сава.

По-английски он говорит очень неплохо, всего лишь с небольшим акцентом: как-никак в этой стране он обитает вот уже восемнадцать лет.

— Ух ты, — удивляется Лютер, — здоровенные какие.

— Да, они такие. Но в уходе неприхотливы.

— А это?

— А это чилийская сороконожка. — Сава, встав на колени, постукивает пальцем по стеклу напротив членистого, синюшного, многоногого чудища размером с ладонь Лютера. — А там красноногие тарантулы. Ну а это черная королевская змея из Мексики.

Лютер смотрит на неподвижный желтый глаз рептилии. Затем поглядывает в сторону Хоуи. Сержант, скрестив руки, стоит у входа на кухню, старательно пытаясь скрыть отвращение.

В самом большом террариуме на обломанной ветке флегматично восседает игуана — создание песочного цвета со старческими брыльями и выпирающим хребтом. Лютер рассматривает ее. Затем они с Хоуи заходят на кухню, где Сава, суетясь, как старая служанка, колдует над кофе.

— И все-таки зачем мы здесь? — галантно интересуется он.

— Нам, в некотором роде, нужен совет.

— Да ну? И какой же?

— Насчет похищенных детей.

Сава увлеченно измельчает бобы в кофемолке, которая своим высоким противным жужжанием напоминает бормашину.

— Мы здесь не для того, чтобы ворошить былое, — успокаивает его Лютер. — Но нам в самом деле нужна справка от лица, так сказать, компетентного.

— Как я подозреваю, насчет похищенного младенца? Тот двинутый радиоманьяк, убийство женщины, что-то там еще… Я угадал?

Лютер кивает.

— Тогда вы не по адресу, — усмехается Сава. — Торговля детьми проходит в диаметрально противоположном направлении. Детки экспортируются из Восточной Европы в Западную, и никак не обратно. — Он изучающе смотрит на поджавшего губы Лютера. — Что, разочаровал?

— Да нет, не сильно.

— Разумеется, правозащитники в бешенстве. Как так, покупать или продавать человека! А как же права? Но трафикеров интересуют только деньги. Такое уж они дерьмо. Вы вот сами где родились, детектив Лютер?