Чтение онлайн

Марина вошла в кассу первой, купила билет. Пошла прямо в Сомовский зал, встала перед «Катком» и минут десять любовалась, не отрываясь. Потом перевела глаза на портрет Мифа – Мефодия Лукьянова. Тот всю жизнь почти прожил с художником, видно, настоящая любовь была. Сколько раз его лицо появляется на картинах, и не сосчитать. И везде томность, отстраненность, временами – снисходительная улыбка.

Развернулась, пошла, мягко ступая по паркету, к портрету Дягилева с няней. На портрете основатель «Мира искусства» и Русских балетов словно чуть недовольный; няня на заднем плане переживает за своего Сережу, и зрителю это сразу видно. Марина вздохнула, в который раз пожалев, что не живет с ним в одно время. Познакомиться бы, встретиться. Вместе в Венецию рвануть, в Париж! Тут же пришла мысль – одно такое знакомство вчера состоялось. Сколько мечтала хоть поговорить с Маэстро, а тут на репетицию даже пойдет. Нет, жаловаться не на что. Повезло так повезло.

Выйдя из музея, Марина по телефону вызвала такси. Внутри уже начиналась дрожь, подкатывала тревога. Сердце словно поливали из чайника кипятком. Как себя вести, как держаться? Будет Маэстро уделять ей внимание, или просто поздоровается и все? Заметит ее вообще? Такси подкатило к подъезду – главному, не служебному. Марина, вылезая, повертела головой: нет ли кого знакомого вокруг? Хотелось с кем-нибудь перекинуться парой слов, успокоиться. Хоть бы Петя, что ли, прошел! Но нет, он, наверное, тоже репетирует. Придется заходить.

Охранник на входе посмотрел на Марину рассеянно, спросил, к кому. Она ответила, что Калугин позвал на репетицию. Тот проверил фамилию и кивнул.

– Олеся вас проводит.

Женщина в джинсах и свитере махнула рукой, приглашая за собой.

– Зайдите поздоровайтесь. Я вам покажу гримерную.

Интересно, это так принято, или он специально попросил, чтобы ее к нему привели? Олеся постучалась в дверь:

– Олег Владимирович, к вам!

Он сидел за столом в выцветшем кресле. На столе – кружка с чаем и какой-то аптечный пузырек.

– Проходите-проходите!

Марина вошла, стесняясь, не зная, что говорить.

– Спасибо большое еще раз, что пригласили. А почему у вас лекарство? Что-то случилось?

– Это валокордин. Для голоса – как ингаляция. Не знали?

– Нет. Помогает?

– Помогает. Но сегодня не потребуется. Звучу!

Марина обрадованно закивала, как будто он бог знает какую прекрасную новость сообщил.

– Здорово. Вы знаете, а я ведь много лет мечтала к вам на репетицию попасть. Ну и познакомиться, само собой.

– Вот познакомились. Нравлюсь?

– Честно? Очень! Особенно в последнем действии, в мундире.

Марина засмеялась, отвела волосы за ухо. Блеснула бриллиантовая сережка в ярком свете гримерных ламп, звякнули тяжелым золотым браслетом часы. Интересно, он заметил? Наверняка привык к дорогим побрякушкам, сам их своим женщинам дарил. Ничего, пусть знает, что она не бродяжка какая-нибудь.

– Тогда приглашаю насладиться еще раз. Вы вечером свободны? Контрамарку я вам оставлю, мундир гарантирован. Ну и ужин потом, раз уж такое дело. Согласны?

– Олег Владимирович, спасибо огромное, согласна, конечно! Мне очень приятно! Но только вы правильно поймите, я…

– Да ладно вам, успокойтесь! Симпатиями поклонниц я давно не злоупотребляю, даю слово. Да и поклонница вы, кажется, больше Чайковского, чем моя. Правильно?

– Ну, не совсем…

– В любом случае, подумайте и приходите. Буду очень рад. А сейчас пора. Олеся вас посадит в бельэтаже, я предупрежу. Подождите минутку.

Стремительно, несмотря на невысокий рост, Маэстро вышел из гримерки, хлопнув дверью. Марина воспользовалась возможностью, чтобы оглядеться. Шторы раздернуты, за окном – Крюков канал. На подоконнике ноутбук, крышка закрыта. Рядом стопка бумаг, прижатая пепельницей. Это что же, тенор курит? Кто его знает… Вчера, вроде, ни разу сигареты не достал. На вешалке костюмы, кое-какие узнаваемые: видела его в них на сцене. Плащ Германа из первого действия, темно-серый – вот он. Высокие сапоги на полу.

Вошла без стука Олеся:

– Пойдемте, я покажу, где можно сесть.

Следом за ней по коридорам, застеленным ковровыми дорожками, Марина прошла к сцене. Из-за некоторых дверей раздавались фортепианные аккорды, кто-то распевался – бас или баритон. Пробежала девушка-статистка в белом в обтяжку трико с головы до ног. С лестницы несся какой-то шум, оживленные разговоры. Но в целом впечатление было как летом перед грозой. Вроде, солнечно и спокойно, но все вокруг замирает в грозном предчувствии, созревает, собирает силы.

В оркестровой яме уже собирались музыканты, играла скрипка, флейта щебетала что-то свое. Олег Владимирович в джинсах и свитере сидел на стуле посреди сцены, уперев руки в колени, разговаривал с дирижером. Слова до Марины не долетали, хоть и было интересно. Она пододвинулась поближе к барьеру, обвела взглядом зал. В первых рядах партера сидели люди, много знакомых лиц, Петя в том числе. Хор теснился в кулисах. Дирижер дал знак выходить, хормейстер вывел детскую группу, началось первое действие. Детям дали повторить несколько раз: кому-то делали замечания, кого-то хвалили. Мальчик, командовавший «мушкет пред себя!», посматривал на остальных презрительно. Высокая девочка с недовольным лицом держала в руках запеленатую куклу.

Марина отвлеклась на оркестр: непривычно было видеть музыкантов не в строгих костюмах. На ногах, в основном, кеды или кроссовки, скрипач в футболке с Микки-Маусом. Маэстро куда-то пропал в ожидании своего выхода. Собственно, ему репетиции ни к чему. Его Герман, заслуженно, лучший в мире, кого ни спроси. Вот Пете надо отрабатывать Елецкого, меццо-сопрано – Полину.

Дирижер отошел от пульта, и тут Маэстро встал на его место. Взял палочку, хитро оглянулся: поддержит ли розыгрыш оркестр? Взмахнул, и зазвучало ариозо Германа. Дирижер закатил глаза, потом почесал в затылке и, наконец, все-таки вступил, хоть и с хрипотцой: «Я имени ее не знаю». В зале засмеялись, зааплодировали. Маэстро с дирижером шутливо поклонились, и палочка вернулась владельцу.

Началась сцена в спальне Графини, Маринина любимая. Потом с Лизой: «О нет, я только поднял пистолет, и старая колдунья вдруг упала»… Маэстро пел в полный голос, не экономя сил. Его фирменный знак, уверенность. Внутри у Марины все таяло, сердце трепетало и обрывалось. Музыка, казалось, обращалась лично к ней: «Верь, поддавайся, дай тебя убедить!» И Марина верила, поддавалась, уплывала и даже дышала в такт.

Прогнали несколько раз сцену смерти, хор повторял движения по сцене. В конце все вставали за Германом полукругом, а он умирал у них на глазах. Марина опустила голову, лбом уперлась в обитый бархатом барьер. Весь день показался ей сном, причем сон еще не заканчивался. Вечером снова в театр, потом – о боже! – в ресторан. Надо уйти, потихоньку, не прощаясь. Побыть одной, чтобы хоть отчасти вернуть равновесие.

Сразу за дверями служебного входа Марина свернула на набережную, к воде. Оперлась о кованую ограду, закрыла глаза. Шумели рядом, проезжая, машины, доносились до слуха обрывки разговоров. Из окон звучала музыка. Мечта – приблизиться к опере, к театру, – начинала сбываться. Много лет Марине казалось, что настоящее счастье для нее именно здесь. Со времен развода, почувствовав, что жизнь становится предсказуемой и скучной, она увлеклась оперой всерьез, стала ездить по европейским театрам и фестивалям. Свидания, рестораны, клубы не особенно радовали, хоть ей и нравилось знакомиться. Серьезных романов она заводить не старалась, второй раз замуж не хотела. С мужем остались друзьями, поддерживали отношения. Дочь тогда уже не маленькая была, особенно не терзалась.