Маисовые люди
Шрифт:
– Да ты не понял, я как бы зритель был, а не выступал! Зря разоржался!
– Ладно, ты мне скажи спасибо – смех всякую боль спугнет. Значит, видел ты все, как в театре, а еще ничего и не было.
– Видел и Мусусу с ребятами сказал. Вот как тебя вижу: стоит в Трясине наш полковник и весь отряд, а окружают их. три круга смерти. Годой ничего не чует, что-то солдатам говорит. Если считать от него, первый круг – глаза филинов, одни глаза, филинов нету, а были бы – так вроде тыквы безглазой. Второй круг – лица колдунов, одни лица, без тел, много-много, все в воздухе висят, как в небе луна. А третий – заросли с кровавыми шипами.
– Такого и спьяну не увидишь…
– Верно, а все так и вышло. В сводке написали, что полковник Годой с отрядом, возвращаясь из разведки, погибли по вине лесного пожара; а на самом деле было…
– Как ты, значит, предсказал. Сгорел он или в битве полег. Все наружу выходит…
– Не сгорел он, и битвы там не было. Колдуны-светляки напустили на него холодный огонь горя, и сделался он маленький, будто кукла. Знаешь, такие игрушки вырезают из дерева, плоские, с острым краем, те, кто не могут купить. Так он и остался, как видишь…
– Это ты видел…
– Я-то видел, а теперь, меня слушая, видишь и ты. Они ему участь наслали хуже смерти. Индейцы, я так думаю, больше нас умеют, хуже смерти наказание знают.
Патлатый мальчишка в полутора башмаках (один падал с ноги) заголосил, предлагая газеты. Рамос купил одну и медленно стал разворачивать эту бумажную, усеянную буквами простыню; видно, подумал Иларио, очень больно стало.
– Ну, купил, так почитаем.
– Как тут почитаешь, темно. Может, к огоньку придвинемся?
– А я думал, ты и в темноте умеешь читать…
– Не доводи ты меня, в рыло дам! Гляди, про твои места написано: «Про-пав-ший поч-таль-он». Не могу я быстро читать, давай ты…
Иларио схватил газету, но Рамос грабить себя не дал, вырвал ее и стал читать дальше:
– Сан-Ми-гель А-ка-тан. Те-ле-граф со-об-щает, что поч-та-льон Ди-о-ни-сио Аки-но Ко-хай исчез с двумя мешками ко-кор-рес-пон-ден-ции. От-дан при-каз о по-им-ке. – Бенито потер пальцем глаза, от чтения они уставали. – Вот и все, больше ничего, слышишь, полоумный? Исчез почтальон. Хоть бы объяснили… Ты его знал? Ах я дурак, тебя же за ним и послали! Черту я душу не продавал, а газете продал, все знаю наперед.
– Там что, написано про меня?
– Ты сам говорил, помешанный. В газете я все тебе прочитал. Пропал у них почтальон. Исчез. Нету его. Знал, наверное, что много денег в письмах насовано. Деньги почтой посылать нельзя. Бумажки вроде бы, а какие вредные! Я всегда сам хожу плачу. Так оно вернее. Деньги – не письма.
Он сплюнул. Рот его снова наполнился слюной, его замутило от боли и зазнобило, словно вместе с ним затряслась земля.
– Ладно, Бенито, я ложусь, устал. Заговорились мы с тобой. Я, как выехал от нас, не спал. Велели мне нагнать почтальона до гекуньей вершины, а он, видно, сбился с пути и заблудился. Не поймешь, что творится, прямо как во сне. – Он смачно зевнул. – Ой, я и правда сплю! Узнаешь часом, где сеньор Ничо, скажи… даром, что ли, душу продавал?…
– Ну что с тобой толковать! Все свое твердишь. Дождешься у меня. – Бенито как бы сделал выпад шпагой. – Ложками будут собирать!
– А ты куда ходил?
– Гулял я…
– Пригласил бы меня, – сказал Иларио, постилая на холодную тростниковую циновку согревшееся под седлом одеяло.
– Да, со мной бы не соскучился. Хорошо там у них!.. Толку мало, а все удовольствие. Приятно, когда тебя любят, хоть бы и за деньги. Ой ты, ток ударил! Столб ихний локтем задел. Тьфу, как проняло… до самых пальцев. Это меня бог наказал, чтобы не говорил, чего не надо.
Приятели растянулись на циновках, подложив куртки под голову, и побеседовали, прежде чем, как Соларес, сунуть голову под одеяло. Говорили они сонно, через силу, словно качались в утлом гамаке над грохотом Касимирова храпа.
– Значит, когда тот, с газетами, явился, я тебе рассказывал…
– Да, – сквозь сон отвечал Иларио, – а потом явился Касимиро…
– С тех пор слава и пошла, что я е чертом в сговоре. Видел я все, что будет с полковником, или все, что с ним тогда было… Понимаешь, я не знаю, позже это с ним было или тогда. Но так и так, я ведь далеко был. Конечно, не я один вперед вижу. Таких людей мало, это редкость, а все же черти тут ни при чем. Это дело естественное или сверхъестественное, ну, как наша мысль. Ты вот мне скажи, что в человеке чудеснее мысли? И потом: может, мне бог все открыл? Теперь я так не умею. Раньше, бывало, накатит невесть откуда, словно птица прилетит, я и носом чую, и вижу, и слышу, и умом думаю. Потом приходилось поднатужиться, сразу не шло. А теперь – нет как нет… Все проходит… Иларио, ты слышишь?
– Слы… очн… инте-сно… про… шло у тебя…
– Ты уже не понимаешь ничего…
– Очн полез-зно… – Иларио стал тщательно выговаривать слова, – вперед все знать… что будет… знаешь – и меры… это… примешь… – Он заговорил совсем хорошо: – Например, на тебя стена упадет, а ты узнаешь раньше и уйдешь с того места, пока не раздавило. Чего-то я проснулся, спать расхотелось…
– Как же иначе! А я вот теперь понял, что наперед знать плохо. Скажем, видел я, что моя матушка скончается, и тут мне сказали, что ее суком большим убило. А я сам видел: она падает, как листик, даже руку протянул, да как ей поможешь, если она в горах, далеко?
– А жена твоя… – начал Иларио, переворачиваясь на циновке подрумяненной спиной кверху. Ему не давали спать и усталость, и толки о черте, и храп Касимиро, от которого несло какой-то дрянью, и мысли о несчастном письмоноше, из человека обратившемся в койота, и святые со звериным взором – что за свинство!.. Нет, это надо же, Пресвятой Деве – оленьи глаза!..
– Жена… – Рамос подобрал под себя ноги. – Разошлись мы, – жалобно сказал он. – Я ее с детьми отослал в Агуасарку. Истая она разбойница…
– А ты один остался? У вас-то детей не было?
– Нет. То-то ее к своим и тянет. Любовь – это все врут, а на самом деле человеку детей хочется. Увидишь ты бабу, захочешь с ней спать, а дело тут в ребенке! Спишь ты с ней, греешь, целуешь, слова говоришь, а ребенок в этом во всем главный. Да, ушла она со своими детьми… так всегда бывает, когда на детной женишься… оставят тебя старого, слабого… Закурим?
– Не люблю я лежа курить…
– Жил я с ней и не жалею, Иларио. Каяться-то каюсь, старые всегда каются, да поздно. Худо ли было, хорошо ли, а время пройдет, и примерещится, что даром жизнь прошла…
– Ты не очень дыми – Касимиро чего-то ворочается. Эй, Касимиро!..
– Для того детей и заводят, чтобы в старости не казалось, будто даром небо коптил, дни считал. Жизнь сквозь пальцы уходит, а дети у тебя есть – и как будто стадо завел, только его ни съесть, ни продать нельзя…
– Эй, Касимиро, потише храпи! Темно говоришь, Бенито, одно я понял: детей у тебя нет. Что же не завел?
– Колдуны эти, светляки, меня заколдовали. Мы все, кто Иломовых индейцев губили, ни одного не оставили, так и живем под заклятием: в то утро солнце взошло, а в нас оно погасло. Напустили на нас порчу. У кого дети были – умерли, даже внуки поумирали, у старого Мачохона сын к светлякам ушел, ходит светилом в небе, а мы без детей так и остались. Одна баба понесла, так я ее бросил: значит, изменила мне – мы же заколдованные…