Маисовые люди
Шрифт:
Бенигно. Эдувихес, семейство Моратайя и прочие друзья окружили гитариста и, стоя неподвижно, с удовольствием слушали песню. Старше всех был Эдувихес. Сквозь волосы его светился череп, а сквозь череп – важность и печаль. Он шесть раз был алькальдом, и на шестой чуть не погорел: казначей сбежал со всеми деньгами, даже налог на манго унес.
Две старухи перекрикивались во всю глотку – у них давно в ушах закаменело. Они делились тайнами, заглушая маримбу. Обсудив во всеуслышание бывшего алькальда, они перешли к доктору.
– Червяк он могильный, все они такие в городе-е!..
– Какой там червяк! Моль ломбардная!..
– Не скажу, не знаю, а кажется мне, что он Канделарию обхаживает! Ну, это мы еще посмотрим, куда ему-у!
– Выпейте анисовой! Вон кофе дают с пирогом! Суматошные они люди… и дед их, старый Рейноса, такой бы-ыл!
– Их как фамилия, Рейносо или Рейноса?…
– Бог его знает! Когда у деда ихнего с бабкой бывали гости, все кувырком шло! Помню, Канделарии помолвку готовили!.. Мы вон там сидели!.. Самая любимая дочка была. Деда Габриэлем звали, да… Габриэль Рейносо!.. Оленя убили, поросят и не сочтешь, шесть индеек…
– Прямо шесть! А ликер хороший! Может, было бы у них потише, и свадьба не расстроилась бы!
– Беда приглашения не ждет. Выехал Мачохон из дому и не доехал!..
– Тут помолвку собирались справлять?
– Тут, на этом самом месте. А время прошло – и Чониту замуж выдают. Одно слово, свадьба…
– Светится, как золото, – говорила Канделария толстым рябым свинопасам, – а я часто слышу, что он плачет, словно младенец. Поверьте мне, большие светлые пятна в ночном небе очень тоскуют. Я все гляжу на них, гляжу, прямо сроднилась с ними и вижу: плохо им. Бескрайний свод расцвечен разлукой…
– Тетечка, – позвала ее Чонита, – гости хотят с хозяевами выпить там, в зале!
– А папа где?
– Тут, с мамой, только тебя и ждут. Доктор говорить собрался.
Гостиная была битком набита. Даже в дверях толпились люди, заглядывали с галерейки. Медик судорожно восклицал:
– …Голубка не убоится коршуна! Кавалер выбрал даму, и они совьют гнездо! Бокал жизни пенится радостью!..
Крики его нарушил голос Порфирио Мансильи, а гости шикали на невоспитанного погонщика. Иларио силком вывел его.
– Ладно, Порфирио, не лезь! Пошли, бога ради, послушаем гитаристов, они с земель Хуана Росендо!
В гостиной захлопали, тост кончился.
– Вон Олегарио пляшет, – сказал Иларио, стараясь отвлечь друга от ненавистного медика. – И тут он штучки строит! Ногу свою партнерше между ног сует. Да и вонь от него, накурился… Хорошо, я не баба, не надо с ним танцевать.
Порфирио сердито скреб мохнатое ухо и не отвечал. Он не любил возражений. Медик ему не понравился, истинно – белая вошь, и этого было достаточно, чтобы искать с ним ссоры. Ткнуть бы его как следует шипом железным, пускай сам себя лечит, если он такой доктор, что-то он на докторов не похож, просто хочет приданым поживиться…
– Ну что тебе?… – не отставал Иларио. – Ты прямо как эти глухие старухи! Им ни жизни, ни дружбы, ни любви – все о деньгах да об угощении!
– Спой-ка что-нибудь, Флавиано, не ломайся, – сказала девица в ярком платье темнолицему белозубому парню, которого прозвали Хлеб с Творогом за темное, как хлеб, лицо и белые, как творог, зубы.
Один из гитаристов наклонился, припал ухом к гитаре, лежавшей у него на коленях, и стал ее настраивать, ловко подкручивая колки. Когда звук его удовлетворил, он выпрямился и дал певцу знак: «Готово!»
– Понравится ли, – сказал Флавиано, сверкнув белозубой улыбкой. – Поют это в одном селении… Вальс такой…
Порфирио оперся о плечо приятеля и сменил гнев на милость. Иларио прикрыл глаза, чтобы лучше было слушать.
Я прошу, молю божью матерь,чтоб меня увели под стражей,окружили меня, связали.Утешенье мое – тюрьма.Миге литой ее крестили,Акатанской ее прозвали,а в тюрьме стоит божья матерь,темнолицая, как она.Нагрузили погонщики муловзолотой, серебряной кладью.повели их к синему морю, tбожья матерь стоит одна.Божья матерь в тюрьме стояладо тех пор, пока Мигелита,золотая краса Акатана,не ушла от нас навсегда.Глаза у нее как угли,уста у нее – гвоздика,божья матерь в храм перебралась,Мигелита навек ушла.В Акатане по ней тоскуют,вспоминают, как она шила,говорила женщинам честным:нареченных подолгу ждут.Нет любви, где нет ожиданья.Поцелуи сплетают цепи.В темном небе стучит машинка,а меня под стражей ведут.XVII
Печально отрываться наутро от места, где был праздник. Во рту горит, в животе печет от водки, на душе – тоска, пепел радости. Погонщики решили тронуться в путь к четырем часам утра, но до половины седьмого толклись по дому, где не спали только свиньи, куры и псы. Хотелось выпить доброго чилате, но отыскалась лишь кофейная гуща, праздничные опивки. Иларио все бы отдал за песню о Мигелите, но музыканты с земель Хуана Росендо уже ушли. Напев он запомнил, а слова смутно курились в памяти, подобно горячему пару, поднявшемуся от земли в этот нежаркий час, когда солнечный свет еще не мог пробиться сквозь моросящий дождь, который становился все гуще. «До свиданья!» – крикнули погонщики донье Канделарии с заднего порога, и никто им не ответил. Где-то уже пекло солнце. Гребень гор лоснился лазурью и золотом, а тут, у них, повсюду чавкала глина и мокрый воздух попахивал мхом. Погонщики присели, чтобы защититься от густеющего дождя. Вокруг спали мокрые деревья, а звери шуршали и шумели, тоже словно во сне.
Преодолев небольшой, но крутой, чуть не отвесный склон (и назывался он зерно: Разбойничьим склоном), погонщики решили переждать ливень на белесом от извести плоскогорье. Один за другим зашли они под навес крыши и загнали туда коней и мулов. В этом доме почти никогда никто не жил, но сейчас там время от времени бывал некий дон Касуалидон, испанец из испанцев, хотя ирландского происхождения, о чем говорили и голубые фарфоровые глаза на медном от холода лице, и рыжие волосы, медовыми струями стекавшие на лоб, на уши и на бычью шею. Черты эти, как и рост, отличали его от местных жителей; те были как на подбор страшны, мелки, головасты и взором напоминали голодного солдата, поскольку от здешней воды глаза у них выкатывались, вырастал зоб, вздувались вены и все усиливался страх.
Равнины и горы чесночного цвета вымел ветер, несущийся от океана к океану, и удержались тут лишь обрывки низкорослых трав да крепкие, когтистые кактусы.
Кони и мулы ржали, трое мужчин нарочито громко беседовали, и на весь этот шум из темноты дома неспешно вышли люди, моргая от света. Порфирио хорошо их знал.
– Ух ты! – сказал он. – Чего вас тут черти носят?
– Кому говорить, – ответил ему Мельгар, прозванный Культей. – А вас чего носит? Проходу от вас нет.
Выходя из дома, испанец Касуалидон держал руки в карманах, только большие пальцы торчали, словно курки.
– Мы думали, это отряд, – сказал он, – тут караулы шныряют, как мыши летучие…
Культя Мельгар перебил его.
– Пошли ко мне, у меня победней, зато отряд не заедет, не то что сюда. И петух у меня имеется…
– Торопимся мы, – сообщил Порфирио, недовольный этой встречей. – Другой раз придем, вся жизнь впереди.
– Воля ваша, – печально сказал Культя и скорчил скорбную рожу.
– Разве можно людей силком тащить? – завелся Олегарио. – Кто без греха, все мы человеки. Еще мулов потеряем…