Макамы
Шрифт:
Переодетый, с прикрытым лицом, ночью в винную лавку пришел я тайком и вижу: наш друг в одеянье цветном сидит среди сосудов с вином; красавцы-юнцы вино ему подливают, яркие свечи кругом мерцают, меж сосудов цветы благоухают, флейта и лютня слух ублажают. А он то губами к сосуду прильнет, то по струнам беглой рукой проведет, то ароматы цветов вдыхает, то красавца ласкает. Увидев, что вчерашний аскет нынче бесстыж и пьян, понял я его низкий обман и воскликнул:
— Аллах тебя проклянет! Или не помнишь, как ты сидел у дамасских ворот?
А старик засмеялся, подмигнул и песню мне в ответ затянул:
Я в разные страны Водил караваны В пустынях песчаных Без пищи и сна, Скитался в морях я, Скакал на конях я, Бродяжил в степях я, А цель все одна — Не богу молиться, А страстью упиться, Кутить, веселиться, Напиться вина! Для чувств многоводья Спустил я поводья, Мой дом, все угодья — Разгулью цена! И ради стремленья Ловить наслажденья Испил униженья Я чашу сполна, Но в хитрых уловках Добыл я сноровку: Дурачу всех ловко И пью допьяна! Не будь ты жестоким, Оставь все упреки, Морали уроки — Ведь правда ясна: Вино исцеляет И дух укрепляет, Печаль изгоняет, Как зиму весна. Коль старец почтенный Грешит откровенно — Пусть будет блаженна Его седина! Влюбленный и страстный, Ты имя прекрасной Скрываешь напрасно — Пусть тайна видна! И пламя в бокале Зажечь не пора ли, Коль светом печали Душа зажжена? Тоска твоя сгинет, Уныние минет И горе отхлынет За кубком вина. Тот кубок вечерний Серебряной черни Нальет виночерпий С лицом как луна. Мелодия песни Звенит все чудесней, Веселия вестник Для сердца она. Послушай совета: На старость не сетуй, Целуй до рассвета Красавца спьяна. В безумном влеченье Отбрось угрызенья — Любовь к наслажденьям Нам свыше дана. Оплошность приметив, Раскидывай сети — Любому на свете Добыча нужна! Будь ласков с друзьями, Осыпь их дарами, Пусть жизнь их благами До края полна! Со скрягой не знайся, До смерти не кайся, Копить не старайся — Ведь жадность бедна!Я сказал:
— Прекрасны твои стихи, зато ужасны твои грехи! Ради Аллаха, скажи, какого ты роду и племени — у меня об этом гадать нет ни уменья, ни времени. Он ответил:
— Тайну свою я не хочу открывать, могу о себе лишь намеком сказать:
Узнай: я чудо всех времен, Дивятся мне со всех сторон. Средь мусульман и христиан Творить я хитрости рожден. Но я — оборванный бедняк, Семьей большой обременен. Я сын злосчастья и нужды, Судьбой гоним и утеснен. Меня ли можно упрекать, Когда хитрить я принужден?Говорит рассказчик:
— Тут я понял, что предо мной Абу Зейд, грешник и искуситель, благородных седин чернитель. Огорчило меня его порочное поведение, и я сказал языком презрения:
— О шейх! Позорно твое безрассудство! Не пора ли бросить такое беспутство?
Он что-то сердито проворчал, слегка призадумался, потом сказал:
— Не для попреков нам ночь дана, а для веселия и вина! Давай до утра отложим споры, тогда я послушаю твои укоры.
Я решил, что с пьяным не стоит вздорить — лучше уйти и не спорить. Не надеясь, что Абу Зейд выполнит обещание, провел я ночь, надев одежды раскаянья: видно, входить мне было не надо в обитель детища винограда! И я Аллаху пообещал стопы туда больше не направлять — хотя бы за это мне предложили халифом [87] стать! Я поклялся ни разу больше не видеть вина и как его пьют — даже если за это мне юность вернут! Затем мы пустились в путь на верблюдицах утром рано и оставили Абу Зейда в объятьях шайтана.
87
Халиф — «наместник пророка», глава мусульманской общины и государства.
Перевод А. Долининой
Багдадская макама
(тринадцатая)
Рассказывал аль-Харис ибн Хаммам:
— В Багдаде [88] бог дал мне добрых друзей — искусных поэтов тесный кружок; на славном ристалище стихотворства никто состязаться с ними не мог.
Раз мы сидели на берегу, беседуя всласть; наша речь, словно струи Тигра [89] , свободно лилась, и слов причудливо вытканный ряд благоуханием мог посрамить цветов аромат. Но к полудню источники мудрости оскудели, и тела и души на покой захотели. Вдруг мы увидели, что старуха какая-то направляется к нам бегом — словно добрый конь, не сдерживаемый седоком. А за собой тащит она толпу детей, изможденных и грязных, как будто птенцов неоперенных, слабых и несуразных. Видно, нашла она, кого искала, ибо тут же к нам подбежала и сказала:
88
Багдад — столица Аббасидского государства (см. также примеч. 94 к макаме 14 и примеч. 205 к макаме 30).
89
Тигр — река в Ираке, на берегах которой расположен Багдад.
— Да благословит Аллах благодетелей, благородных радетелей! Вы — прибежище надежд бедняков, защитники вдов и немощных стариков! Знайте, что я из знатного рода, что предки мои были первыми среди своего народа: без их приказа не ступала нога, без их повеления не тянулась рука. Но рок злосчастный близких моих погубил, печень и сердце мне на куски разрубил. Мы были высокими, а стали низкими. Были для всех любимыми — стали всем ненавистными. Покинули нас слуги, оставили нас друзья и подруги. Золото наше утекло, спокойствие прочь ушло, опустела рука наша правая, ослабела рука наша левая. Опоры семьи обрушились, стада верблюдов повывелись. Серым стал для нас мир зеленый, отвернулся от нас динар желтый, почернели дни наши белые, побелели волосы черные, побледнело над нами небо синее, показалась смерть кроваво-красная [90] .
90
Опустела рука наша правая… — В подлиннике в этом месте отсутствие рифмы компенсируется четким параллелизмом.
Посмотрите на этих детей, какова их злая судьба — об этом сразу расскажут их бледность и худоба! Ложка похлебки да самая жалкая одежонка — что еще нужно голодному и оборванному ребенку? Но не могу я просить подаяния, честью своей пренебречь — клянусь, я скорее готова в могилу лечь! Однако я вижу: передо мной благородные люди; верю я, что от вас мое спасенье прибудет. Душа подсказывает мне точно: ваши руки — милостей верный источник. Пусть Аллах никогда не пошлет унижения тому, кто поможет нам в горестном положении, кто веки скупости плотно закрыл и взором щедрости нас одарил!
Говорит аль-Харис ибн Хаммам:
— Красноречием этой старухи мы были поражены, красотой оборотов восхищены. И сказали ей:
— Пленила нас твоя речь. А сумеешь ты эти жалобы в одежду стихов облечь?
Она отвечала:
— Зря не буду хвалиться, сами увидите — мои стихи из камня слезы заставят литься.
Мы обещали за стихи ее одарить и, как верные равии [91] , их в памяти сохранить. Но старуха сказала, тряхнув перед нами разорванным рукавом:
91
Равий — в дописьменную эпоху хранитель устной поэтической традиции того или иного поэта (чаще всего его сын или ближайший ученик), позже — собиратель поэтических памятников.
— Сперва на одежду мою взгляните, а стихи вам будут потом.
Затем продекламировала:
Я слезно буду господу молиться, Просить за нас, несчастных, заступиться. Со всех сторон теснят нас беды злые, Нарушив милосердия границы. А прежде тронуть нас они не смели, Шли мимо, отворачивая лица. Текла рекой широкой наша слава, Семьи знатнее не было в столице! Когда поля от засухи скудели, К нам люди шли голодной вереницей — И ни один у нас не знал отказа: Поесть давали вдоволь и налиться. Огни горели для ночного гостя, Не уставала щедрости десница. Казалось, тот поток неиссякаем Но рок велел ему остановиться: Ведь вместо тех, кто нам служил опорой, Нас окружили скорбные гробницы. И мне пришлось покинуть дом высокий, В низине, в жалкой хижине ютиться. Верблюда нет, чтоб погрузить поклажу, Сама должна я с ношею тащиться. Птенцы мои в лишеньях изнывают, Мольбы их день и ночь готовы литься. Аллах, целитель мудрый всех изломов, Хранитель добрый самой малой птицы! Пошли нам в помощь доблестного мужа, В чьем сердце нет порока ни крупицы! Пускай нам жгучий голод он погасит Хоть коркой хлеба да глотком водицы! О, кто развеять сможет наше горе — Аллах ему воздаст за то сторицей! Клянусь владыкой праведных и грешных, Пред кем мы в Судный день должны явиться — Лишь ради них, детей, я к вам взываю, Мне было б легче целый век поститься!Говорит рассказчик:
— Клянусь Аллахом, в наших сердцах от стихов остались жгучие раны, и мы поспешно опустошили карманы. Даже тот ей помог, кто помощи сам постоянно желал, даже тот одарил, кто сам подарков всегда ожидал. Когда она вычерпала всех до дна и от звонкого золота разбухла ее мошна, пошла она прочь, детей за собой увлекая, благодарности изо рта рассыпая.
Мы смотрели ей вслед, не отрывая глаз: всем хотелось увидеть, как их деньгами старуха распорядится сейчас. Я обещал друзьям обо всем разузнать поскорей и тут же отправился вслед за ней. А она побежала на рынок, в самую гущу людей, нырнула в толпу и мигом избавилась от злополучных детей, потом спокойно в пустую мечеть вошла и с лица завесу сняла. Я наблюдал за ней через щель дверную — подозревал, что эта старуха сыграла с нами шутку дурную. Но когда она сдвинула стыдливости покрывало, предо иной неожиданно лицо Абу Зейда предстало. Мне захотелось обманщика врасплох захватить и как следует за плутовство разбранить. А он разлегся в позе самой свободной и стал распевать беззаботно:
Ты постиг ли, мир презренный, Мне действительную цену? Столь искусного в обмане Не найти во всей вселенной! Всех, кто на пути встречался, Я обыгрывал отменно — В ход пускал я, как придется, Зло с добром попеременно! Где читая я поученья, Где стихи слагал мгновенно. Кто вкушал мой кислый уксус, Кто — вино с кипящей пеной. То я был героем — Сахром, То Хансою вдохновенной [92] . Если б шел я, как другие, Ровной поступью степенной, Я бы дни влачил в лишеньях И в печали неизменной, Били б мимо цели стрелы Всех моих стремлений бренных! Стоит ли корить за это — Вы признайтесь откровенно!92
Ханса (Тумадыр бинт Амр) — арабская поэтесса доисламской эпохи (VII в.), знаменитая многочисленными элегиями на смерть своих братьев Сахра и Муавии — героев племени сулейм.