Макамы
Шрифт:
Дело полезное моя невольница знала: что разъято — прочно соединяла. Была ловка она, и в работе проворна, и при скудости и при достатке покорна. И по шелку бегала, и по дерюге — было ей все равно; потом поили ее, не сладким вином. Верой и правдой служила, хозяевам угождала, а уж если сердилась — как огнем обжигала!
Этот юноша выпросил у меня невольницу для неких дел. Я уступил ее на время и брать за это ничего не хотел: пусть, мол, пользуется — об одном лишь просил я: работы ей не давать непосильной. А он пожелал извлечь для себя побольше проку и стал наслаждаться ею без отдыха и без сроку, так что вернул ее порченую, истерзанную, ни на что уж более не полезную. В залог же он мне оставил, признаюсь, то, в чем я вовсе не нуждаюсь.
Ответил юноша:
— Старик не солгал ни слова, но я искалечил ее случайно, без умысла злого. А за эту невольницу я в залог ему предложил невольника черного, которым особенно дорожил, слугу покорного и исправного, в украшении и лечении помощника славного, чистого, стройного станом, свободного от любого изъяна. Красотой своей он для других не скупится, тем, что имеет, всегда готов поделиться. Быстро он поднимается на щедрости зов, если нужно добавить — он и добавить готов. Каждый, кто помощи у него попросит, его и хвалит и превозносит. В доме ему никогда не сидится; сразу двух жен он берет, если захочет жениться, их приласкает и разукрасит своею рукой, а потом отправится на покой.
Тут судья им строго велел:
— Или намеки свои разъясните — или прочь уходите!
И юноша снова заговорил:
Он дал мне иголку — лохмотья зашить, Истертую, ржавую — где уж в ней прыть! А я ту иголку случайно сломал — Тянул я за ней слишком длинную нить. Но требует выкупа жадный старик, Оплошность мою он не хочет простить. «Отдай мне иглу! — он все время твердит. — Иль денег давай, чтоб ущерб возместить!» Взял миль он в залог — сурьмяной карандаш, Которым привык я глаза подводить. Я с белыми веками так и хожу… Подобный позор я могу ль пережить?! Прошу тебя сжалиться, мудрый судья, И, как справедливость велит, рассудить!Тут к старику повернулся судья:
— Ну, отвечай без обмана, очередь наступила твоя!
И старик сказал:
Клянусь я камнями святых городов [60] , Куда нас влечет благочестия зов: Не стал бы в залог я и брать этот миль, Живи я в достатке, будь сыт и здоров. Не стал бы я требовать денег с него, Любую оплошность простил бы без слов. Но рок натянул свой безжалостный лук И в сердце стрелу мне направить готов. Убог я и голоден, бледен и худ, Я узник уныния тяжких оков. Судьба нас сравняла, и злая нужда Обоим раскинула мрачный покров. Лишился он миля и плачет о нем, Но я непреклонен, я буду суров: Ведь слишком я беден, чтоб людям прощать Ущербы в имуществе — я не таков! Суди нас по правде, о мудрый судья, И щедрой рукой одари бедняков!60
Клянусь я камнями святых городов… — т. е. Мекки и Медины.
Судья наконец уловил их намеки и не захотел показаться жестоким. Достал он динар [61] и сказал:
— Меж собой его поделите и тяжбу свою прекратите!
Оглянуться никто не успел, как руку старик протянул — и динар исчез у него в кулаке, едва пред глазами мелькнул. А при этом старик сказал:
— Половина динара — доля моя в подаренье, а твоя половина — мне за иглу возмещенье! Но я не хочу бесчестным слыть — забирай свой миль, так уж и быть!
Ускользнувших денет юноше стало жаль, охватила его печаль, на лицо опустилась туча тревожная: понял он, что динар вернуть невозможно. Но судья и его ублаготворил: пару дирхемов [62] дать соблаговолил и сказал:
61
Динар — см. примеч. 27 к макаме 3.
62
Дирхем — см. примеч. 34 к макаме 4.
— Вашему спору давно пора прекратиться, больше ко мне не приходите судиться: бездонных нет у меня карманов для пополнения ваших изъянов!
Спорщики вышли, радуясь и сияя, красноречиво судью восхваляя. А в сердце судьи не угасала досада: пенял он себе, что мужу разумному так поступать не надо; расточительность, дескать, разум его источила и камень руки его увлажнила. Сказал он своим приближенным:
— Охватило меня сомненье, и подсказывает мне подозренье, что это вовсе не спорщики были, а два плута, что нас перехитрили. Мне бы хотелось их испытать и тайну их разузнать.
А был у судьи помощник — человеческих душ знаток, в букете его приближенных лучший цветок. Он посоветовал:
— Надо их воротить и, если мы тайну хотим раскрыть, обоих как следует допросить.
Судья поскорее послал слугу, любопытством томим, в, когда оба спорщика вновь предстали пред ним, он строго сказал:
— Если правдивые услышу признанья, за проделку не будет вам наказанья.
Засмущался юноша, потупил глаза, старик же вышел вперед и такие стихи сказал:
Недаром часто говорит молва: У львенка зубы остры, как у льва. Я серуджиец родом, он — мой сын, Из наших уст рекой текут слова. У нас ни миля нету, ни иглы, Зато полна уловок голова! Однако наша участь нелегка: Коварная судьбина такова, Что гонит нас насущный хлеб просить У всех, в ком капля щедрости жива. Где скажем в шутку слово, где всерьез — Ведь бедность в ухищрениях права: Нас смерть давно в засаде стережет, Засучивая злобно рукава!Судья воскликнул:
— Умеешь ты говорить красиво и рьяно! О, как ты был бы хорош, если б действовал без обмана! Хочу я дать тебе добрый совет: судей вводить в заблужденье не след. Могучих правителей остерегайся, на глаза им лучше не попадайся: ведь не всякий одобрит твое шутовство и не всякий простит тебе плутовство!
Старик обещал полезный совет принять и такую личину больше не надевать. Ушел от судьи он с видом смиренным, но лукавство сверкнуло в его глазах откровенно.
Говорит аль-Харис ибн Хаммам:
— Ничего удивительнее этого случая мною в превратностях странствий не видано, ничего подобного в мудрых книгах не читано.
Перевод А. Долининой
Александрийская макама
(девятая)
Рассказывал аль-Харис ибн Хаммам:
— Молодому дома не сидится — жаждет молодой купец нажиться. Так изведал я дороги Магриба и узнал пути Машрика [63] . Не раз я в жизни рисковал, но состояние сковал. Внимал я заветам мудрецов и советам умных купцов. Вот один из них — не хуже, не лучше других: «Вступая в незнакомый град, ты разузнай у самых врат, чем городской судья богат и чему он будет рад». Учтивостью я кади [64] покорял, благоразумием к себе располагал, чтоб у меня была опора, если возникнет с кем-нибудь ссора. Старался я дружбу с кади вести, дабы свои интересы блюсти. И дружба та была неразрывна, как смесь вина с водой неразливна. Сильный дух укрепляет тело, а знакомый судья — торговое дело.
63
Так изведал я дороги Магриба и узнал пути Машрика… — Машрик — Восток, Магриб — Запад. Этими названиями обозначались также восточная и западная части арабского мира.
64
Кади — см. примеч. 59 к макаме 8.
В Александрии [65] у кади однажды я был. Дул ветер холодный, и ливень лил. Неимущих просьбы судья разбирал, даянья богатых он им раздавал. Вдруг моложавая женщина входит к судье, невзрачный старик за ней — как на узде. Сказала красавица:
— Да будет Аллах для судьи советчиком, чтобы довольны были истцы и ответчики! О судья, я — из знатного рода, и вся родня моя благородна. Я — женщина скромная, честная, целомудрием известная. Меж мной и соседками разница есть: моих добродетелей не перечесть! Когда меня сватали мужи именитые и богачи знаменитые, мой отец насмешкой им рот затыкал и без разговоров со двора прогонял: не хотел он с ними родниться, не желал о подарки их оскверниться. Он Аллаху поклялся, что будущий зять ремесло из ремесел будет знать. Но решила злая судьба моя, что женой обманщика стала я — вот этот злодей к отцу явился, клятвы давал, мастерством хвалился: «Пару жемчужин я так подберу, что пятьсот динаров за них беру!» И тут объявил отец родне, что ювелир будет мужем мне. И не подумал узнать отец, честен этот жених или хитрец. А плут взял меня из-под крова родного, привел под кровлю дома чужого, и тут увидала я, что ловкий мой муж любит поспать, свернувшись, как уж. Да что толковать: мой муж — лентяй, соня, бездельник и слюнтяй! Мое приданое — не одни надежды, а деньги, ковры, вороха одежды. Но муж за бесценок стал все продавать и сладкой едою живот набивать. Не только имущество в прах превратилось — сама с таким мужем вконец истомилась. И стала ему говорить: «Эй ты! Ведь мы стоим на краю нищеты. Была у тебя жена богата, а сейчас у нее на заплате заплата. Займись ремеслом! Ты поел моего, дай и мне вкусить от куска твоего!» Он сказал: «Ремесло мое нынче в застое: испортились вкусы — не в цене украшение золотое». Есть у нас сын — мальчик хороший, да от худобы на зубочистку похожий. Отец нас ни разу не накормил, слез наших ни разу не осушил. И вот муженька я к тебе привела — вконец его лень меня извела! Проверь, где правда в наших словах, и рассуди, как подскажет тебе Аллах.
65
Александрия — город в Нижнем Египте на побережье Средиземного моря.
Судья сказал старику:
— Ну что ж! Не оправдаешься — в тюрьму попадешь! Если жена не права, скажи. И свою правоту докажи!
Потупил было взор старик, да к смирению, видно, он не привык. Вот он засучил рукава и ринулся в бой, сказав такие слова:
Послушай рассказ удивительный мой — И ты посмеешься, поплачешь со мной. В натуре моей и черты нет плохой, Зато добродетелей в ней — целый рой! Мой род — гассаниды [66] — прославлен судьбой, А славный Серудж — это край мой родной. Богатство мое — не мешок золотой, А звонкие рифмы, что льются рекой. Я в бездну наук погружен с головой, Такая работа — не хуже другой. И, словно ныряльщик в пучине морской, Ловлю я жемчужины в речи людской. Я рву красноречия плод наливной (Другие — лишь хворост ломают сухой). И слов серебро под искусной рукой Горит, словно солнечный луч золотой. Когда-то талант сочинительский мой Вознес меня так высоко над толпой: Подарки текли изобильной струей, Я дар отвергал, если он небольшой. Сегодня талант уж не ценится мой: На рынке поэзии полный застой, А слава певца — это звук лишь пустой — Никто не желает и знаться с тобой! Теперь от поэта бездельник любой, Как будто от падали смрадной, гнилой, Лицо отвращает, идет стороной. Смутился мой ум от напасти такой — Окутала ночь меня тьмою густой. Теперь во мне нет уже силы былой — Тоска и заботы владеют душой, И тело истерзано злой нищетой. Печальный, бреду я постыдной стезей — Ведь я обездолен неправой судьбой. И все, до последней подстилки худой, Я продал — и сплю, укрываясь полой. Долги мою шею стянули петлей — Не вырваться мне из петли роковой. Измучил однажды нас голод лихой: Пять дней — и ни крошки во рту ни одной! Тогда подсказал мне желудок пустой: «Приданое — где еще выход иной?» Но сердце так мучилось горькой виной, Глаза увлажнялись горючей слезой. Я все продавал по согласью с женой, Чтоб гнев не гремел над моей головой. Она же — ты видишь — грозит мне войной, Как будто поверила мысли пустой, Что долг мой — нанизывать жемчуг простой. Иль думает, что пред отцом и родней Бахвалился слов я обманной игрой? Аллахом клянусь я и Каабой святой, Куда караваны стремятся чредой: Обман мне противен, натуре прямой, С женою лукавить — обычай не мой! Перо неразлучно с моею рукой, Я с детства не ведал работы иной. Перо и бумага дружили со мной. Не бисер низал я, не жемчуг морской — Я рифмой вязал стих звенящий, тугой. Я хлеб добывал не работой ручной, А мыслью, ума преискусной игрой. Правдиво я все изложил пред тобой — Суди, как подскажет твой разум благой.66
Гассаниды — южноарабское племя, к которому принадлежала одна из доисламских царских династий (см. примеч. 20 к макаме 2).