Чтение онлайн

– Да я пошутила. Экая ты...

Макора перекинула косу на спину, одернула юбку, еще раз глянула в зеркало.

– Пойду, мама, до сельсовета. Может, за делом зовет Синяков-то.

3

Сельсовет помещается в бывшей одноклассной школе. В просторной комнате стоит три

стола – председательский, покрытый застиранным кумачом, широкий, с точеными ножками,

из поповской столовой; секретарский – поменьше, с цветасто размалеванной столешницей и

ящиком посередине; третий совсем малюсенький, приткнулся в углу за шкафом –

счетоводский. В большие щелявые окна дует, в комнате холодно. Председатель Синяков

сидит в сукманном казакине3, отороченном по воротнику и полам седым курчавым барашком.

Стол у председателя пуст, на нем нет даже чернильницы. Синяков поглядывает на медленно

передвигающийся по полу солнечный луч, сладко, тягуче зевает.

– Солнышко уж до косой половицы добралось, а записываться никто не идет. Отчего это,

думаешь, Кеша?

– Жди, придут. Куда денутся, ежели приспичит жениться. Кроме нас, никто не

1 Охлупень – желоб, связывающий верхние концы досок на крыше.

2 Казачиха – так называли на Севере батрачку, нанятую на сезон.

3 Сукманный казакин – шуба с борками по талии, крытая домотканным сукном, сукманиной.

зарегистрирует, – отвечает секретарь, не отрываясь от бумаги, которую он давно и усердно

пишет.

Председатель молчит минуту, внимательно наблюдая за секретарским пером, а потом

наставительно произносит:

– Пиши чище, в рик пойдет.

Он поднимается из-за стола и хочет направиться к выходу, но в дверях в это время

появляется Макора. Синяков садится на место. Макора здоровается.

– Здравствуешь, – внушительно отвечает председатель и указывает на скамейку. –

Садись-ко, поговорим о деле.

Макора скромно присаживается на краешек скамейки. Синяков хочет вести себя

официально, с положенной важностью, но не выдерживает. Облизнув зачем-то губы,

расплывается в улыбке.

– Макора ты Макора, еловая кокора... На лесозаготовку-то поедешь ли? От леспромхоза

запрос был, повариха им надобна, на базу, что ли...

Макора опускает глаза.

– Вы уж, Федор Иванович, не дитё вроде, чтобы ребяческой побасенкой меня дразнить...

А на базу я могу поехать, худо ли дело. Заработать-то надо.

– Так и добро, поезжай. Кеша, выпиши ей бумагу.

Макора ушла, Синяков прищелкнул языком, глядя ей вслед.

– Хороша Макора! Как ты, Кеша, скажешь?

– Вот Анфиса бы твоя услышала, она тебе прописала бы еловую кокору, – ответил

секретарь.

Он попал в уязвимое место. Председателева Анфиса была на редкость ревнивая и

вздорная баба. Синяков замучился с ней. Он терпеливо сносил все учиняемые ею скандалы,

молчал и смотрел на неё так, будто перед ним было пустое место. Накричавшись всласть,

Анфиса хлопала дверью и убегала к соседкам судачить. А Синяков вздыхал, вынимал

замусоленную книжечку и заполнял страницу крупными неровными строчками. Однажды в

сенокосную пору Анфиса донимала супруга с особым пылом. Шутка ли, его прокос оказался

рядом с прокосом бойкой и смазливой соседки! Анфиса пилила-пилила мужа при всем

честном народе, а он молчал, только багровые пятна блуждали по лицу. Потом внезапно

схватил березовое полено и кинул в ноги жене. Анфиса неделю не могла ходить. Соседи

стали укорять Синякова. Он не оправдывался, только достал из-за пазухи клеёнчатую

книжечку и показал укорщикам.

– Вот. Места больше не хватило, все листочки записал. Чего оставалось делать?

Соседи согласились: верно, делать больше было нечего.

Анфиса после этого случая стала осмотрительнее, но от привычки донимать мужа

подозрениями не избавилась. Поэтому Синяков, проглотив ядовитое замечание секретаря,

сказал тихо и раздельно:

– Ты, Кеша, без помарок бы писал-то. В рик бумага пойдет. Понял?

– Я это уж слышал, Федор Иванович! – весело откликнулся секретарь. – Мы одинаково

пишем, что для рика, что для вцика...

– Смотри, парень, – погрозил Синяков корявым пальцем.

4

Макора весь день готовилась к отъезду. Вымыла избу, натрясла для коровы сена

вперемешку с яровой соломой, наколола дров и сложила их в сенях ровной поленницей,

наносила полную кадку воды, чтобы мать ни в чем не затруднялась. Заштопала свою

старенькую жакетку, выутюжила праздничную юбку и кофту, бережно уложила их в

берестяный кузовок.

Вечером Макора вышла на крыльцо. Она любила эти осенние вечера, тихие, бодрые,

когда из-за реки через опустевшие поля тянет легким пока ещё холодком, а от бревенчатых

стен и крыш, накаленных за день солнышком, веет теплом: стареющее лето заигрывает с

молодой осенью, да попусту – пора ему уходить. Склонившаяся к охлупню береза грустно

роняет один за другим пожелтевшие листочки. Овины, риги и амбары пахнут свежим зерном.

Но лето всё-таки не сдается. И пока не распустили мокрети осенние дожди, пока стылые

ветры прячутся где-то за горами, за лесами, небо хранит ещё остатки летней синевы. А за

щетинистым от жнивья горбом дальнего поля, там, где зубчатая каемка леса обозначает

линию горизонта, всё ещё трепещет и мерцает, поднимаясь ввысь, прозрачный воздух. Но что

это? Будто облачко взметнулось и повисло в синеве, желтоватое, теплое. Оно движется,

расширяется, растет. Почему-то заволновалась Макора, стала поправлять косу, глянула в

осколок зеркальца, вставленный в паз зауголка.

По пыльной дороге мчится подвода. В тарантасе развалился, молодецки выкинув ногу,

Егор Бережной. Он легонько сдерживает своего маленького, но шустрого Рыжка. Против

Макориного крылечка туго натягивает вожжи. Меринок послушно останавливается, косясь