Чтение онлайн

– А, может, твой? Давай, ямщики, бросай чаи, беги очищать двор. Барин приехал...

– Сейчас, только самовар опростаем...

– Барина надо уважить. Нынче бар-то не часто встретишь...

– Как же, честь добра, да съесть нельзя...

Самовар уж был почти опорожнен, когда Егор снова появился в избе. Он молча снял

кафтан, бросил его на полати и сам залез вслед.

– Что, приятель, без чаю-то? С морозу милое дело, – подмигнул крайний за столом

ямщик.

Егор не ответил.

– Уж шибко ты строг. Молчком не отделаешься. Жить в соседях – быть в беседах.

Егор молчал.

Ямщики постепенно все улеглись. Прикрутили фитиль у лампы. Изба захрапела.

Утром ямщики, выйдя на двор, были ошеломлены. Его середина оказалась пустой. Под

навесом стояли дровни с торбой на оглоблях, из которой лениво выбирал овес рыжий

меринок. Осмотревшись, ямщики увидели, что их возы стоят вплотную один к другому вдоль

забора. Кто их так поставил, уму непостижимо. Неужели один-одинешенек тот молодец, что

мирно почивает на полатях? А кто другой? Так или этак, а надо возы разобрать, вытянуть на

середину двора. Не простое это дело. Скопом взялись за оглобли – не каждый воз сразу

подавался. А парнище тот в одиночку со всеми возами управился. Силён мужик! Где такой и

уродился?

Пока ямщики кряхтели со своими возами, Егор слез с полатей, закусил, напился

холодной воды из ушата и, выйдя на двор, стал запрягать Рыжка. Все смотрели на него, ни

слова не говоря. И только когда он выехал со двора, кто-то промолвил:

– Это, ребята, поди, сам чёрт...

Ямщики помалкивали: черт ли, не черт ли, а с таким лучше не связываться.

3

В новеньком лесном поселке Сузём было шумно. Хотя пахнущие сосновой смолью

бараки наполовину пустовали, Егору после деревенской тишины жизнь здесь показалась

беспокойной. Да и работа под доглядом десятника приходилась не по сердцу. А тут ещё

казённый обоз – кони высоченные, страх посмотреть. А конюхи в бараньих замызганных

полушубках, зубоскалы и охальники, видавшие виды. Нет, не по нутру Егору такое житье. И

когда он услышал, что в верховья реки уходит по стародревнему обычаю лесорубческая

ватажка, присоединился к ней. Знакомые мужики охотно взяли Егора – парень работный, не

лежебок, чего ж не взять.

Двенадцать душ сошлись в той ватажке. Договорились рубить лес на своих харчах с

оплатой после сплава. Объездчик отвел им делянку, полную сухостоя. От какой беды, от

какого несчастья погиб тут лес, мужикам нет дела. Их забота срубить подсохшие на корню

лесины, свезти к берегу, а весной сплавить до запани в устье речки.

Лесорубы добрались до места вечером, облюбовали сухую веретию1 и на скорую руку

соорудили шалаш из еловых веток. Спали скопом, укрывшись ряднинами2, для тепла накидав

поверх толстый слой снега. С утра приступили к рубке избы. Дюжина молодцов за один день

подняла сруб, запеледила его ельником, сложила посреди нового жилища очаг из битой

глины, вдоль стен соорудила нары из жердей, покрыла их охапками сена. И когда на очаге

запылал костер, а над ним забурлила вода в котлах и чайниках, стало весело. Усталые, все

лежали на нарах, смотрели на очаг, любуясь пляской пламени, наслаждаясь теплом. Сизый

дым висел ровной пеленой над головами сидящих выше их на пол-аршина. Он не сразу

находил дорогу в продухах под застрехой. Но это ничего, не вставай во весь рост – и дым

тебе не страшен.

Короток зимний день, потому рано встают лесорубы, при свете звезд разъезжаются по

просекам каждый в свою делянку. Треск, уханье, гомон стоит в лесу до вечерних потемок.

Круто посоленный ломоть хлеба и в обед и в паужну3 – вся еда, некогда и негде разводить

застолье. Зато вечером ведерный чугун каши-поварихи с маслом и толокном плотно

укладывается в желудки. И всю ночь до утра крепок жилой дух в лесной хижине.

Лесорубы коротают время до сна побасенками да бывальщинами, до коих охочи русские

люди. Егор Бережной слушает, посмеивается, порой крякнет, мотнет головой, если

рассказчик очень уж круто загибает.

1 Веретия – высокое сухое место в болотистом лесу.

2 Ряднина – грубый холст домашнего изготовления.

3 Паужин – перекуска между обедом и ужином.

Больше всех потешает Харлам Леденцов, мужик, а на мужика не похожий. Выпуклые

совиные глаза, щёки оладьями, нос острый, с горбиком, а под ним усики бабочкой, под

усиками оскал крепких зубов. И над всем этим могучая грива курчавых волос. Глотка у

Харлама такая, что захохочет – с елей куржевина сыплется. Был Леденцов на германской

войне, попал к немцам в плен, вернулся – стал псаломщиком в приходе, а закрыли церковь,

начал бродить по округе, занимаясь тем и другим и черт знает чем, бросив немудрящее

крестьянское хозяйство на испитую и пришибленную жену. От немецкого плена остались у

него эти фасонистые усишки да пиджак с закругленными полами и прорехой сзади, которую

мужики насмешливо называли порулей. От приходского клира он усвоил манеру речи

врастяжку, десяток церковнославянских слов и пение по гласам. Больше всего на свете он

любил баб, водку и лясы. Бабы к нему льнули, как мухи к навозу. Косушка, если не было

своей, находилась у приятелей. А лясы завсегда с собой, стало бы охоты точить. В лесную

ватажку попал Харлам по нужде. Купчиху Волчанкину, которая его щедро питала, разорили.

Крест с колокольни свалили и приперли им ворота на паперть – псаломщик лишился дохода.

Идти куролесить зимой – не та пора. Вот и пришлось податься на лесной промысел.

Лежит Леденцов на нарах, гладит брюхо, топорщит усики и от нечего делать показывает

мужикам, как поют на гласы. Всего-то гласов восемь, и любую молитву либо песню можно