Чтение онлайн

пропеть на любой из них.

– Вот так. Имеющие уши слышать да слышат:

Била меня мати на первый глас.

Била меня мати не первый раз...

Получается и впрямь похоже на молитву. Мужики смеются, Харлам совершенно

серьезен. Он поднимается на локте и устремляет взор на противоположные нары, на Егора

Бережного. Смотрит на него не мигая.

– А ты, Егор, сможешь? Ну-ка, на пятый глас...

– Что ты, я ведь не псаломщик, – отмахивается Егор и вдруг нарочитым козлетоном поёт:

Моя милка маленька,

Чуть побольше валенка,

В лапотки обуется,

Пузырем надуется.

Леденцов от удовольствия трясет гривой.

– Всуе же ты, брате, не пел на клиросе. Зело добро. Только это уж на девятый глас.

– Могу и на двенадцатый, – говорит Егор, отворачиваясь к стене.

Пение надоедает, а сон ещё не приходит. Долог зимний вечер. Лесорубы лениво

переговариваются о погоде, о дорожных ухабах, которые надо бы заровнять, о волчьих

следах слева от буерака, что около развилки дорог. Харлам молчит, глядя в серую пелену

застоявшегося у подволоки дыма. Но вот он, выждав паузу, снова подает голос.

– Слыхали, братие, какой со мной однажды случай был?

– Купчиха, поди, водкой угостила,– съязвил кто-то.

Леденцов пропустил это меж ушей, даже не удостоил острослова взглядом.

– Покойник из гроба вставахом,– прогудел он, делая страшные глаза.

Легковерные начали креститься.

– Что ты, Харлам, экое на ночь болтаешь.

– Болтаю? Своими глазами видехом...

– Статочное ли дело, ребята...

– Да что! Покойнику, ему не запретишь, особливо еретику. .

– А Митяш, племянник мой, по книгам сказывал, что привидений быть не может, потому

загробной жизни нет... Неуж неправду в книгах пишут? – усомнился Егор Бережной.

– В книгах! Пишут! – передразнил Леденцов. – На что книги, когда я сам видел. В ту

осень дело было. Еду на Буланке ночной порой через Погост. Сосну разлапистую миновал,

около Ушкуйницкого угора пробираюсь. А там дорога крюк дает, вокруг кладбища

полверсты, пожалуй, лишних. Чем, думаю, холку кобыле мозолить зря, дай-ко я кладбищем

напрямую махну. Тут в ограде пролом, все знают. Вот пробираюсь сквозь ольшаник, а

Буланка упирается, прядет ушами. Ну, думаю, непривычная дорога, дурака валяет господня

кляча. Подхлестываю слегка. А она идёт-идёт да и шарахнется. Что за чепуха? И меня мутить

начинает. Храбрюсь, на лошадь покрикиваю тихонько, а у самого робость загривок чешет.

Тут перед самым проломом в кладбищенской стене кустарник расступился, Буланка как

метнется, я еле усидел, натянул поводья, стегаю её прутом, а она храпит, дрожит вся. Смотрю

вперед, и у меня волосья начинают подыматься, картуз на затылке очутился. Между

могильных крестов вижу, ребята, из земли идет сияние. Темные клочья вылетают и

неслышно падают обратно. На кособоком кресте будто звездочка горит: то потухнет, то опять

вспыхнет. Я бормочу про себя: «Свят, свят, свят»... Не знаю, что делать, хоть назад ворочайся.

А тут из земли как вылетит матёрое, страшное, с таким хлопаньем, ровно сто петухов сразу

крыльями замахали. Буланка моя на дыбы, я ухватился за гриву. И вижу: из могилы лезет

черный и лохматый...

Лесорубы слушают, затая дыхание. Даже те, кто начинал было всхрапывать, притихли.

Харлам понимает дело, не спешит. Поправляет головешки на очаге, почесывается, начинает

устилать солому на нарах. Наиболее нетерпеливые не выдерживают.

– Да ты не тяни. Что дальше-то было?

– Дальше-то? – безразлично переспрашивает Харлам, мусолит цигарку, долго

прикуривает от уголька. – Дальше я и сам не помню. В сторожке в память пришел, когда

святой водой опрыснули...

– Да неуж покойник из могилы вылезал?

Леденцов глядит на парня, видит в его голубых глазах страх и любопытство, отвечает

так, будто и сомнений быть не может.

– Кто, как не покойник.

– Покойники, они вылезают, бывает, – поддакнул кто-то.

– Да, вишь, ещё и по-петушиному хлопают...

– А чего им, лишь бы испужать...

– А я покойника-то знаю, – радостным голосом возвестил Васька Белый.

Леденцов в упор уставился на него неподвижными выпученными глазами. Льняные

Васькины волосы удивительно светятся в полумраке, лицо выражает детскую наивность,

смешанную с хитроватостью. Под прозрачными усишками блуждает улыбка, порой тихая,

кроткая, порой с ядовитинкой. Эти переходы неуловимы и придают Васькиному лицу

странное выражение. Встретив Харламов взгляд, Васька моргает и потупляется. Псаломщик,

будто гипнотизируя мужика, говорит раздельно, твердо:

– Вот Ваську спросите, ежели не верите. Он не даст соврать.

– Почто врать-то, так и было, – охотно подтверждает Васька.

– Что, и ты видел покойника? – недоверчиво спрашивает Егор.

– Как не видел! Это я и есть покойник...

Все смеются. А Васька продолжает как ни в чём не бывало:

– Это я мальчишку хоронил, Петрушиного парня. Не вовремя, вишь ты, помер, в самую

страду. Петруша говорит: «Выроешь могилу, лукошко толокна дам». А я отвечаю:

«Толокното добро, но ты еще чекушечку добавь, для сугреву. Сам видишь, осенняя пора». Он

добавил, верно. Чекушечка-та на кресте стояла, блестела, Харламу, кабыть, звездочкой

показалась. А меня уж он за покойника принял. Сперва я шабур1 из могилы выбросил, потом

сам полез. А псаломщик возьми да и грохнись с кобылы-то... Меня испужался, стало быть...

Лесорубы дружным хохотом покрыли последние слова.

– Это, братцы, герой! От Васькиного образа духу лишился.

– Ты с ним чекушечку-то не разделил, Васька?

– Покойник, говорит, лезет, черный... А тут, выходит, Белый.

– А? Как же ты обмишулился, Харлам?

Леденцов, стараясь держаться невозмутимо, помешивает в очаге коряжистым сосновым