Чтение онлайн

Выйдя из отделения после смены, он чувствует зуд, будто по венам ползают угри. В прошлом главным способом унять зуд были игла, ложка и коричневый порошок. Теперь это сигнал, что он слишком давно не посещал собрания.

Одно такое собрание как раз сегодня проходит в подвале церкви в Роксбери. Пахнет там так же, как и во всех залах встреч анонимных наркоманов: кофе, сигаретами и пончиками.

Бобби занимает место в кругу. Сегодня участников мало: не считая его, девять человек на двадцать пять стульев, – а желающих выступить ни одного. Белый бизнесмен с дипломатом выглядит каким-то озлобленным; пуэрториканка в униформе домработницы – смущенной. Еще есть грузный черный парень в заляпанных цементом строительных ботинках и с цементной пылью на волосах; женщина, похожая на учительницу начальных классов; мужчина средних лет со взглядом собаки из приюта; двадцатилетний парень, проходящий терапию явно по постановлению суда (и такое ощущение, что он прямо сейчас под кайфом). С тремя оставшимися Бобби пересекался на других собраниях: это чернокожая стюардесса «Пан Американ», поляк-дальнобойщик и женщина с птичьим лицом, у которой погиб при пожаре один из детей. И на разговоры никто сегодня не настроен. Наконец Даг Р., ведущий собрания, смотрит на Бобби:

– Может, ты, друг? Расскажешь нам что-нибудь?

Бобби вот уже много месяцев на собраниях не выступал. Мел – его спонсор [30] и коп на пенсии – предупреждал, что это тревожный звоночек: скоро может произойти срыв. Закрываться от окружающих – уже само по себе обман, от которого до иглы один шаг.

Сухо откашлявшись и промычав что-то невнятное, подбирая слова, Бобби наконец произносит:

– На днях мне приснилось, что моя мама и друг-морпех ищут меня на улице в Хюэ.

– Где-где? – переспрашивает женщина со светлыми кудряшками и ярко-зелеными глазами (та самая, которую Бобби принял за учительницу).

– Хюэ – это город во Вьетнаме. Наш взвод там на какое-то время расквартировали. И вот, моя мама, которая умерла, когда я был маленьким, и мой сослуживец Карл Йохансен, который погиб там, идут по улице в поисках меня. Я их вижу, потому что нахожусь внутри чего-то вроде пустого магазина, чья витрина тянется на целый квартал. И я бегу вдоль этой витрины с криком: «Эй, я здесь! Я здесь!» Но они меня не слышат. Я барабаню в стекло, но без толку. Наконец я упираюсь в стену. Дальше бежать некуда. Мама с Карлом продолжают идти и звать меня. В итоге они пропадают из виду, а через какое-то время я перестаю их слышать. И вот… Я отворачиваюсь от витрины и вижу посреди пустого магазина стол, а на нем – ложку, порошок и свою зажигалку. Латунный шприц. А рядом стоит очень удобное кресло. Я сажусь, совершаю все необходимые приготовления и вмазываюсь… Не стану врать, я испытал тогда охрененный кайф.

Слушатели ерзают на стульях. Бобби ощущает на себе настороженный взгляд ведущего – думает, видимо, не зря ли он дал слово Бобби.

– Наверное, Карл был в этом сне, потому что я очень долго оправдывал свою наркоманию войной, – продолжает Бобби. – Навидался, мол, всякого дерьма, потому и сбился с пути. Но война не сбивала меня с пути, я вернулся оттуда целый и невредимый. Однако все равно заблудился. Я ведь был там словно ребенок. Ничего не знал, даже языка. Не знал ни местных богов, ни обычаев, ни как нужно или не нужно себя вести. Просто двадцатилетний пацан с пушкой.

Бобби окидывает группу взглядом, но по глазам и позам трудно понять, не слишком ли он затянул рассказ, достучался ли до кого-нибудь. И тем не менее он продолжает, пусть каждое предложение дается ему, как каждый новый шаг – младенцу.

– В этом городе, знаете, как будто все время серо. – Он поднимает глаза к потолку. – Сейчас солнце светит весь день, но семь месяцев в году беспросветная хмарь. Или не знаю, может, это в доме, где я вырос, было так серо… После того как моя мама умерла, – а возможно, и пока она еще была жива, – меня не покидало ощущение, что всё вокруг, даже воздух, цвета асфальта.

Он снова смотрит на присутствующих.

– Но вот там – во Вьетнаме… Если вы там не бывали, то не знаете, что такое подлинная зелень. Я сколько лет пытаюсь кому-нибудь ее описать, но все без толку. Рисовые чеки [31] с клубящейся над ними дымкой по утрам, кроваво-рыжее небо ночью, птицы, летящие низко над разливами рек… не знаю, в таком месте могут отдыхать боги. Мир, полный чудес. Но вся эта красота замарана смертью, и у меня крыша поехала, когда я осознал, что эту смерть несу я со своей большой пушкой. Что я убиваю красоту.

Бобби замечает, что невольно опустил голову, и усилием опять заставляет себя смотреть в глаза слушателям.

– Но когда я вмазываюсь, это ощущение проходит, и я чувствую только восхищение. Когда я вмазываюсь, мне кажется, будто… – Он сосредотачивает взгляд на блондинке, заметив в ее глазах какое-то отчаяние пополам с надеждой. – Будто по моим венам растекается красота. Я пребываю в гармонии. Я совершенен. Я снова цел.

Блондинка несколько раз мигает. Одинокая слеза падает с ее ресниц и, скатившись по скуле, разделяется на три маленькие, которые Бобби кажутся отражением священной триады: причастие, консекрация, консумация.

Женщина отводит глаза, но Бобби чувствует, что остальные присутствующие глядят на него. Он вжимает голову в плечи, вдруг устыдившись, что так много наговорил.

– Спасибо за откровенность, – произносит Даг Р.

Слышатся сдержанные хлопки.

Озлобленного вида мужчина в деловом костюме тщательно выговаривает:

– Я сижу на героине, потому что Бог умер, а если не умер, то в бессрочном отпуске.

Бобби чувствует, как все пытаются удержаться, чтобы не взвыть.

На ступеньках церкви Бобби догоняет блондинка-учительница.

– А остальные в курсе, что вы полицейский?

Вглядевшись повнимательнее, он смутно припоминает, что когда-то уже ее встречал.

– Я стараюсь это не афишировать.

– Вы как-то задерживали меня. Пару лет назад.

Да чтоб тебя… Именно поэтому Бобби на встречах не говорит, чем занимается.

– Я вас хорошо запомнила: лицо суровое, но голос добрый… – Женщина закуривает и смотрит на него сквозь дым. – Вы тогда сидели на игле?

– Пару лет назад? Да. – Он кивает. – Незадолго до того, как завязал.

– То есть ловили зависимых вроде меня, но при этом сами употребляли.

С некоторых пор Бобби старается не уклоняться от правды, какой бы неприятной она ни была.

– Да.

У входа в церковь только они вдвоем; остальные расселись по машинам и разъехались. Легкий ветерок шелестит листвой и треплет волосы. Издалека доносится гул юго-восточной магистрали – резкие гудки и грохот грузовиков.

Женщина внезапно приветливо улыбается:

– Вы задержали меня, но потом отпустили.

– Отпустил?

– Вы посадили меня в машину и повезли в участок. А по дороге спросили, кем я была до того, как подсела. Я сказала, что я не какая-нибудь опустившаяся наркоманка, у меня достойная работа…

– Вы социальный работник. – Бобби улыбается, припоминая. – У вас тогда была другая прическа.

– Да, волосы у меня русые, поэтому я их подкрашиваю. И перманент сделала.

– Вам идет, – машинально отвечает Бобби, и его тут же посещает желание прострелить свою тупую башку. «Вам идет…» Ну откуда это вылезло?