Господи, вот он, покой, —мысли густые, кисельные…Вот он, выходит, какой:дом, занавески кисейные.Разве бывает полней?Речка, ребенок, смородина…Прочь от калитки моей,родина!..
«Я люблю тебя так, словно я умерла…»
Н. С.
Я люблю тебя так, словно я умерла,то есть будто смотрю на тебя с того света,где нам каждая жилочка будет мила,где любовь так полна, что не надо ответа.Мне не нужно уже от тебя ничего…Все земные сужденья о счастии лживы,ибо счастье — оно не от мира сего.И тем более странно, что мы еще живы…
Гори, гори, моя звезда
Данте ничего не придумал:он был на том свете и видел все своими глазами,а когда вернулся,одна прядь в его черных волосах быласовершенно седая,как у Лешки,которому я писала стихии с которым мы сидели за одной партой,и стояли такие морозы,что нас возили в школу на молоковозевместе с флягами, заляпанными застывшиммолоком.Мы сидели в шубах и валенках,и учительница в варежкахвывела на доске:«Кем я хочу быть».И Лешка написал:«Адским водителем».А я вздохнула и написала,что хочу быть поэтом.А все остальные — что космонавтами.И учительница в варежкахругала нас с Лешкой,что один насмотрелся западных фильмов,а другая бог знает что о себе воображает, —вместо того чтобы жить жизнью своей страны,а космонавтов хвалила.И тогда Лешка сказал —сказал мне, но услышали все:«Поехали», —и мы полетели.И я сидела рядом в красном мотоциклетномшлеме,и впереди была вся жизньи Новый год.Не было только верхушки на елку,и Лешка сказал, что у него есть звездаи он сгоняет домой,и я ответила, что вот и отлично, тольковозвращайся скорей,и, сняв туфли, встала на табуреткуи стала наряжать елку:повесила стеклянные часы,бусы,яблоки, —и хотя стрелки на часах были нарисованные,начало смеркаться,а потом стало совсем темно —и тихо,только яблоки на елке зазвенели,когда распахнулась дверь и ввалился Тимоша,водитель молоковоза.Он тяжело дышал, комкая в руках шапку,и я усмехнулась: «Горючее кончилось?»Он ничего не ответил, только посмотрел на меня так,что я вдруг спросила: «Где Лешка?»И дядя Тимоша мотнул обнаженной головойв сторону дороги.— Он что… звезду разбил?Дядя Тимоша молчал.— И… сильно разбил?Плечи его затряслись,и он уткнул лицо в шапку.И я — в белом платье и тонких колготках —прошла мимо дяди Тимоши,пересекла двори вышла на дорогу,где не горел ни один фонарь, —во тьму,коловшую глаз осколками Лешкиной звезды,и только тут до меня дошло,что не горючее —свет кончился, —и я побежала:по морозубосиком…И все думали, что я умру, —а я стала поэтом.И встретила другого адского водителя.Его звали Данте.И когда он повел меня —круг за кругом, —я взглянула на седую прядь в его черныхволосахи подумала,что таким, каким он вернулсяс того света,Лешка былс детства,а значит, тот свет и есть детство.А мое детство —звезда моих минувших дней —Лешка.И стало быть, все будет хорошои мы поженимся.И он будет улыбаться мнесвоей гагаринской улыбкой,потому что на самом делеон больше всех хотелстать космонавтом.А я и на этом не хотела быть поэтом,но не могла же я написать,что хочу быть Лешкиной женой.
«Рай — это так недалеко…»
Рай — это так недалеко…там пьют парное молоко,там суп с тушенкою едяти с Дантом за полночь сидят.Там столько солнца и дождей,чтоб вечно алы были маки:рай — это там, где нет людей,а только дети и собаки.
«Дача: клубничное жаркое детство…»
Дача: клубничное жаркое детство,плюсквамперфект, почти мезозой,гений: ребенок с геном злодействахищно охотится за стрекозой.Археоптерикс щебечет на веткес рыжим охотником накоротке,и преспокойно, как в маминой сетке,груши-двойняшки спят в гамаке.Ночью на даче скрипят половицы,зябнет старуха на кресле-одре,шепчутся девочки-отроковицы,бродит смородина в красном ведре.Ночью растут позвонки и суставы,грудь набухает, как белый налив,в дальние страны уходят составы,в юность, и до посинения слив,до сентября, до начала мученья:море и солнце — дачный сезон.Это наш дом золотого сеченья.Южная ссылка: Пушкин, Назон.
Мария-Антуанетта
У меня в Трианоне деревьев подстрижены кроны,будет ночь — будет бал: королевское наше житье.Но я чувствую кожей, моей ты робеешь короны.Перестань, дурачок, я ж в постели снимаю ее.Я корону сниму, но сначала сними остальное:мои туфли, подвязки, чулки, кружева, кружева…Поскорее, родной! Скоро утро настанет стальноеи потребует хлеба, и смелют меня жернова.Но должно же меж ночью и утром быть что-нибудьтретье,но должно ж между жизнью и смертью быть что-тоеще…Я корону сниму, как бродяга снимает отрепья,и мне станет теплее, тепло, горячо, горячо…Впрочем, стой… Ничего мы уже не успеем с тобою…Вот идет мой народ — и я чувствую боль в волосах,потому что короны снимают всегда с головою.Так что я без всего буду ждать тебя на небесах.
«В моей бестрепетной отчизне…»
В моей бестрепетной отчизне,как труп, разъятой на куски,стихи спасли меня от жизни,от русской водки и тоски.Как беженку из ближней дали,меня пустивши на постой,стихи мне отчим домом стали,колодцем, крышею, звездой…Как кесарево — тем, кто в силе,как Богово — наоборот,стихи, не заменив России,мне дали этот свет — и тот.
«К нам равнодушна родина — Бог с ней…»
Н. С.
К нам равнодушна родина — Бог с ней,и эта боль уже переносима.И берег, что похож на берег Крыма,теперь мне с каждым годом все родней.Тот берег только издали скалист —вблизи же он поблескивает влажнои что-то, что совсем уже неважно —подъем или отбой, — трубит горнист.Там солнце светит, и звезда горит,и смуглый мальчик что-то говорит,и рыбаки вытаскивают сети,и весело сгружают свой улов,и так шумят, что мне не слышно слов.Но мальчик не нуждается в ответе.
«Юрий Гагарин был великий русский поэт…»
Юрий Гагарин был великий русский поэт:Россия выпихнула его из себя в небо,как в ссылку, как на Кавказ,и он сел в карету, то есть в ракету, —ибо путь ракет — поэтов путь, —сказал: «Поехали!..» —и улыбнулся своей гагаринской улыбкой.И в этой улыбке была вся Земля,все лучшее, что на ней есть,«Земля в сиянье голубом»,весть —небу от человечества, —потому что поэт — тот, кто говорит с небом,словно языковой барьер, преодолевая земноепритяжение.
«Сначала жаль только Татьяну…»
Сначала жаль только Татьяну,потому что ее не любят,и Ленского,потому что его убивают.А потом жаль Онегина,потому что куда страшней,когда не любят и убивают не тебя, а ты.А потом — Ольгу,потому что самое страшное —убивать, не замечая, что убиваешь.А потом — опять Татьяну,потому что она любит того, кого убивает.А потом — опять Онегина,потому что он все-таки жив,А потом жаль всё: «наше всё», —потому что его убили.А потом жаль всех нас,потому что мы лишние,потому что в России все живые лишние.
Метемпсихоза
Себе в день рождения
Несметность тел и неизменность душ.Когда б могла я верить в эту чушь,я б захотела быть не мотыльком,не птицею, не рыбой, не цветком,не горною вершиной, не звездой,а женщиной. Причем, не молодой,а между тридцатью и сорока:не больше и не меньше. На века.
«Об жизнь земную изувечась…»
А. В.
Об жизнь земную изувечась,о всех, кто в ней — меж нас — гурьбой,я знаю, для чего мне вечностьза гробом: чтобы быть с тобой.Здесь места нет, где быть нам вместе,но там, где ты мне будешь брат,нет места ревности и мести……Жаль только, с братьями не спят.
А родина, как водится, одна,а у нее нас много, слишком много…И если на нее взглянуть со дна,то до нее нам дальше, чем до Бога.И нет нас там, где ищете вы нас:в гробу железном нас искать нелепо,последний в жизни выполнив приказ,всем экипажем поднялись мы в небо.…Такая смерть — что не собрать костей,такая жизнь — где ничего не светит…Россия, береги своих детей,не то одна останешься на свете.Не реки впадают в море —в море впадает горе:никогда его на карте не убавится…Нынче самое большое море —Баренцево.
1
Подводная лодка, затонувшая 12 августа 2000 г.
Песня о десантниках
Поскидали десантники,словно формы, тела.Улетели, касатики,не дождавшись тепла.То не ангелов пение,не оркестр духовой —это бабье терпение,перешедшее в вой.Кто-то скажет: «За Родину…»Кто-то всхлипнет: «Зазря…»И, подобная ордену,загорится заря.Дать бы всем: Богу — Боговои царево — царю,а всем прочим немногое —вот такую зарю.Станут младшие старшими —в небеса из грязи.Не торгуются с павшими:все, что хочешь, проси.Только мертвым, им пофигу:что звезда им, что крест.…В жизни есть место подвигу,слишком много есть мест.