Смотрит «Время» нищая старуха,хоть глаза давно уже не те,хоть уже и слышится вполуха:что ей в нем — на финишной черте?А она жалеет террористов,но не всех, а только молодых:«Это с автоматом он неистов,а без автомата он жених…»И скинхедов жалко ей, и черных:«Тоже люди», — говорит она.А еще артистов и ученых:то-то жизнь, поди, у них трудна.Не клянет погодные прогнозы:«Это нам дожди одна беда,а они, — кивает на березы, —а оно», — на поле у пруда.Обещают повышенье пенсий —«Вот спасибо, — говорит, — сынок —президенту. — Деньги, чай, полезнеймог потратить».— Господи, не мог!
7
Баб Тамара сидит над кроссвордом,рядом белый мурлыкает кот,под шатурским сидит небосводомвечность, кажется, всю напролет.И дожди собираются в ванну,что ржавеет в саду у нее,и цветы зацветают и вянут,и то сохнет, то мокнет белье.Покраснеет малина и сновапомаленечку сходит на нет…А она ищет нужное слово,как Последний Великий Поэт.
Новогоднее
Лене
В далеком дачном городкеу разгорающейся печкив гостях, а значит, налегке,когда с собою только свечки,шары, гирлянды, мишура,для всех и каждого подарки.Часы двенадцать бьют — «ура»!На дачах фейерверки ярки,при том, что в дефиците свет.Мороз и елка. С винегретом.И может, смысла в этом нет.…Но смысла нет не только в этом.
«Любимый мой играл в рулетку…»
Любимый мой играл в рулетку —и дни, и ночи напролет.А я ревела — впрочем, редко.А я ждала — за годом год,хотя надежды было мало,ведь страсть, она до гроба страсть.Я просто ясно понимала:без нас двоих ему пропасть.
«Но если нет у смерти жала…»
Сыну
Но если нет у смерти жала,то, значит, нам нельзя не быть…Я не затем тебя рожала,чтобы налил воды попить.Я не затем стихи писала,чтоб заглушить загробья тишь.Ведь жизни не бывает мало:ее, брат, столько — не вместишь.
«У меня, как у всех, нынче есть свой e-mail…»
У меня, как у всех, нынче есть свой e-mail,нынче есть, как у каждой собаки, мобила.Но кто письма писал, тот теперь онемел,и ушел, кто звонил и кого я любила.И уходит день за день земля из-под ног,мои дети уходят — свои и чужие.Только вскрикнешь по-бабьи: «Куда ты, сынок?..»А они всё идут — все такие большие.Даже буквы срываются нынче с листаи летят, словно клин, а потом — словно точка…Я стою на ветру, я совсем сирота,одиночка ли мать, капитанская ль дочка,хоть горшком назови, хоть совком — не боюсь:я как мертвый, который не ведает сраму.…А ночами мне снится Советский Союз, тот, где мама моя моет вечную раму.
«Я б уходящим потеряла счет…»
Я б уходящим потеряла счет,когда бы всех и каждого считала…А в жилах кровь по-прежнему течет,но кажется, совсем осталось мало.…Я почему-то не машу им вслед:то нет платка, то нет руки свободной,а то меня во всем народе нет —смешно сказать: меня-то,всенародной.
«Ей, казалось бы, так повезло…»
Ей, казалось бы, так повезло,этой глупенькой бабочке в храме!А она отдохнула на рамеи опять стала биться в стекло.И чего ей не нравится тут,где не слышен ни грохот, ни скрежет,не стреляют, не ловят, не режут —ставят свечки себе да поют?И чего она рвется туда,где и листья давно облетелии — моргнуть не успеешь — метели,а в канале застыла вода?А ведь бьется, на ладан дыша,словно там у ней малые дети!Уж не так ли об твердь на том светематеринская бьется душа?
В Степанакертском музее
На стенах — фотографии убитых,в витринах — пули, сумки, фляжки — быт их,и мама-Галя, наш экскурсовод,нам говорит про маленький народи про одну его большую душу,про танки, «грады», вертолеты, Шушу…Такая уж досталась ей работа.— А этот? — Был у матери один, —ее рука скользит от фото к фото.— А эти? — Братья.— А вон тот? — Мой сын…
«Тот грузин, на рынке продавец…»
Тот грузин, на рынке продавец,торговал домашней «изабеллой».Рынок срыли. И пришел конец —не застольям, а эпохе целой.Целой жизни — уж какой была,и любви — какая уж досталась.Я б в гробу хрустальном проспалабабий век оставшийся и старость.…Мне его вовеки не забыть —как звезда, рубинового цвета.«Что мне пить?» — в ответ: «Куда ж нам плыть?»Впрочем, я и не ждала ответа.
«Я пропела это дело, проспала…»
Я пропела это дело, проспала,и меня не дозвались колокола,хоть под утро и приснился мне их зов…Было больше, чем одиннадцать часов.Было больше, чем двенадцать.Или — час.Бог не выдал — это да,но и не спас:я пришла, когда на двери был замок:что ж роптать теперь — он сделал все,что мог.И несолоно хлебавши, и — без слезшла я гордо мимо зелени и роз,мимо птицы и яиц с табличкой «Бой»,мимо нищенки, вздохнувшей: «Бог стобой…»
Воспоминание об Алексее Дидурове
Я говорила — дурочка, коза:«Как жалко, что в стихах у вас нет Бога…»И округлялись у него глаза,а я, не видя, продолжала строго,что, мол, стихи его — сплошная плоть…Не ведая, а может, забывая,что во плоти явился нам Господьи тем она бессмертна, что живая.