Чтение онлайн

— Нет-нет, — я поспешил успокоить старуху, — не двигайтесь! Вот так, прошу, замрите! — пришлось наклониться к самому её носу, так, что рассмотрел собственное отражение и следы липких пальцев на стёклах очков. — Вы прекрасны!

— Шо-о-о-о?! — старуха поразилась едва ли не больше, чем Сели, потирающая зад чуть в стороне и всё никак не желавшая убираться прочь.

— Вы прекрасны! — раздельно повторил я. — Крохотные глазки, складочки на подбородке, жидкие волосы! Вы прекрасны, кири! Теперь я понимаю, почему Первый Тёмный прячет вас здесь и никогда не позволяет выходить: вас же украдут у него!

Она не поверила ни на секунду. В конце концов, старая опытная демоница повидала на своём веку множество хитрецов. Но последний из них растворился в небытии давным-давно, а старушке иногда нужно развлекаться…

— Ну прямо! — она выпустила из рук косточку, и та правда продолжила строчить без чужого участия. — Ну хорош! — кокетливо отмахнулась она и, заметив, что я и правда замолчал, подсказала: — Ты продолжай, продолжай.

— Откуда столь яркий свет в этом мрачном месте? Неужели лишь вы освещаете его? Лишь вы одна, лишь вы…

— Пепита, — подсказала карга, чтобы я не сбивался.

— О, как сладостно произносить ваше имя! Оно варенье на моих губах!

— Пепита, ты в своём уме? — задала резонный вопрос Сели. — Позволишь ему ездить тебе по ушам?

Секретарь покосилась на демоницу:

— Завидно?

— А если и так! Не в твоём возрасте…

И это стало последней каплей:

— Что-о-о-о-о ты сказала про мой возраст?!

Сели понесло:

— А что, неужели соврала? Ты старше всех демонов Подземья вместе взятых! Сколько ты здесь сидишь? Не удивлюсь, если с самого появления резиденции. И столько же гадишь, — закончила она, раскрасневшись.

Пепита медленно поднималась, вырастая всё выше и выше над столом. Щупальца словно собирались из темноты, притаившейся в углах, и всё росли, росли, росли, возвышая её над нами. Когда, чтобы хоть как-то рассмотреть лицо секретаря, пришлось задрать голову, до Сели дошло, что пора бежать. Демоница завизжала и кинулась наутёк, но поздно: одно из щупалец обвило её щиколотку, дёрнуло и потянуло. Нет, не к сварливой сухонькой старушке, а к истинному виду демона, коим она всегда и являлась: к огромной, чёрной, влажной пасти, скрываемой столом.

Сели визжала и трепыхалась: она привыкла доводить всех до белого каления, но никогда не умела вовремя остановиться. Что ж, все когда-нибудь умирают. И известно, что особо рьяные шутники умирают несколько быстрее.

— А-а-а-а! Помогите! Помогите! Рок! Киро! Кто-нибудь! Пожалуйста! Нет!

Но пасть приближалась. Её терзал голод, как и все демонов, как и всегда. Мгновение — и противный поросячий визг, звенящий в ушах, оборвётся, а Первый Тёмный, киро всех демонов, так и не выйдет из кабинета, чтобы узнать, что так напугало его любовницу. Потому что ему плевать. А мне?

Проклятье!

— Эй, Пепита! Дорогая, прекрасная Пепита!

— Чаго тебе? — сварливо отозвались сверху.

Сели воспользовалась краткой передышкой и попыталась отползти, сдирая ногти об пол. Щупальца держали крепко.

— Вы действительно собираетесь её есть?

— А что?

— Вы? — я ужаснулся. — Её? Признаться, был лучшего мнения о вашем вкусе. Как может столь интеллигентная, столь утончённая женщина…

— Женщина голодна! — оборвала меня секретарь.

— Как и все мы, — я развёл руками. — Но разве это делает нас падальщиками? Вас же замучает изжога!

Испугалась ли старуха за сохранность желудка или изначально хотела лишь припугнуть доставучую демоницу? Я предпочёл записать этот подвиг на счёт своего красноречия.

Пепита отпустила испуганную, извалявшуюся в пыли и саже, мокрую от слёз, слизи и слюны демоницу, и та на карачках поспешила убраться подальше.

— Здравое решение, — прокомментировал я, хватаясь за ручку кабинета Первого Тёмного и готовясь бежать, если старуха вдруг решила не отменить обед, а изменить меню.

Чёрный щупалец скользнул по столу, протёк по моей штанине вверх, любопытной змеёй заглянул за пазуху, пощекотал и… юркнул обратно под стол. Я недоумённо запустил руку в карман:

— Что это? — на смятом клочке бумаги темнели ровные строчки.

— Адрес, — лаконично ответила старуха, подпирая кулачком щёку. — Будешь в наших краях, — заглядывай, самец.

Я готовился к допросу, мольбам и заполнению бланка для подачи заявления на подачу заявления на приём. Но вместо этого шустрый отросток распахнул передо мной дверь и шлёпнул пониже спины, поторапливая.

Шутки кончились.

Он сидел в дальнем углу душного кабинета, в огромном, алом, как на картине, кресле. Собственно, это было то самое кресло и тот самый демон. Он сидел там, закинув ногу на ногу, лениво перебирая стопку бесконечных бумаг, устало зевая. И совершенно не внушал ужаса. Не должен был внушать ужаса, по крайней мере. Смешные, ассиметричные рога разной длины, очки, почти такие же, как у секретаря, только куда более дорогие. Впрочем, оценить богатую одежду, тонкую ткань накидки и пресловутые очки здесь всё равно никто не мог. Богатство — игра. В Подземье в ходу лишь лара — истинная ценность.

Первый Тёмный медленно отодвинул изучаемую бумагу, снял и аккуратно положил на стопку листов очки, с хрустом размял шею.

В прошлый раз, когда меня приволокли к нему, я соглашался на что угодно, лишь бы не возвращаться в темноту. В голодную, пустую, сжирающую заживо темноту. А он пихнул меня носком сапога, вот этого самого, и посмотрел, как на диковинную зверушку.

— Он и правда до сих пор соображает? — в тот раз Тёмный присел на корточки, приподнял подбородок валяющегося перед ним мужчины. — Сколько он пробыл кормом?

— Двадцать четыре года, — ответила за меня почти бесплотная тень позади. Демон, который нашёл меня возле Завесы, уже не живого, но ещё не растворившегося, не умел ни удивляться, ни беспокоиться. Как я выбрался, он не знал. И я не знал этого тоже. Лишь помнил, что снова и снова пытался.

— Двадцать четыре года! — Тёмный повертел моё лицо из стороны в сторону с брезгливым интересом мальчишки, наткнувшегося на дохлого кота. — И как ощущения?

Я уже ничего не чувствовал. Но почему-то вывернулся. Не потому что противно, но казалось неправильным валяться на полу. Почему? Тогда я ни за что бы не сказал.

В ухмылке Тёмного мелькнуло одобрение:

— А он хорош. Стоит того. Ты правильно притащил его. Наши ряды давненько не пополнялись, — и снова мне: — Как твоё имя?

Я молчал, плотно сжав губы. Наверное, было больно. Сейчас я знаю, что тогда было больно. Но тогда — не понимал. Не помнил, что такое боль, потому что вытравил, выжрал из себя все мысли о её отсутствии. И ещё не помнил своего имени, хотя, наверное, оно у меня всё-таки имелось.

— Придумаешь себе новое. Потом, когда оклемаешься.