Чтение онлайн

Я осторожно раздвинул ее ноги и посмотрел между ними, и не увидел там ничего родного и близкого, знакомого до боли. Между ногами зияла черная дыра, уходящая в никуда. Меня вырвало, хотя сколько себя помню, всегда славился твердостью желудка, вырвало прямиком в зияющую прорву. Внезапно я пошатнулся и стал падать вертикально вниз. Ее дырища стала меня засасывать, в ушах послышался вой, какие-то собаки выли собачьими голосами человеческие слова, они даже не выли, а пели, я даже успел разобрать слова: "Издаляка тякет ряка, а по ряке плыветь баржа, а на барже сядить мужик", - выводили они, по-украински коверкая русские слова, и вдруг внезапно для меня закончили песню: "Щакою дергаить - нервный тик!"

Я оказался в магазине, в очереди за леденцами, причем сразу первым. Я протянул какое-то количество денег и сказал: "Четыре килограмма, пожалуйста!"

Стоявшая за мной женщина спокойно произнесла, на московский манер вытягивая букву "а": "Зачем вам столько? Абса-асетесь!"

Я стал ей что-то объяснять и проснулся, причем проснулся, отчетливо произнося фразу, делая это громко и с выражением, как в детском саду на утреннике:

– Жизнь - дерьмо, моя, во всяком случае.

Потом повторил несколько раз, как молитву. На пятом разе я вдруг понял, что всегда знал, почему жизнь-дерьмо.

Где-то на третьем курсе мы пошли в поход за город. Я пошел с тогдашней подругой, а все мои друзья-собутыльники увязались за компанию. Сели мы на электричку, выехали за город, разложили еду-питье, стали костер разводить, и конечно сразу же повалил дождь. Мы второпях что-то выпили, я разругался с подругой, да и вообще под дождем на ветру сидеть радость невеликая. Я собрал рюкзак, как и все, потом снял его, помог надеть рюкзак подружке. И пошли мы обратно к станции. Иду и чувствую: от кого-то несет дерьмом. Я не так, чтобы очень брезглив, но не любитель острых ощущений. На половине пути я решил присесть, как будто завязать шнурки: отстав от группы, я надеялся избавится от тошнотворной вони. Не помогло. Жизнь не мила, когда все вокруг пахнет дерьмом: и трава, и небо, и листочки, и дождик, все воняет дерьмом. Электричка опоздала на час, и все это время я приглядывался к друзьям, пытаясь выяснить, от кого исходит вонизм. (Мою племянницу учила бабушка, что говорить: Здесь воняет!
– нехорошо, надо говорить: Здесь плохо пахнет! В ответ девочка упрямо повторяла: "Здесь плохо воняет!").

Уже дома я понял, что ввиду врожденной невнимательности поставил рюкзак на чью-то кучу, но ощущение безысходности запомнилось, и фраза "жизнь-дерьмо" для меня не пустой звук. Сейчас же она приобрела новые краски. Я вляпался глубоко и по уши, обратной тропы не видно, и не видно даже намека на обратную тропу.

Анна, или черт ее знает, как зовут, зашевелилась, потянулась, открыла глаза, посмотрела на меня и пролепетала:

– Мы с тобой, как Бонни и Клайд!

Да, мое будущее перестало быть светлым, а приобрело буро-коричневые тона, как на ранних картинах Ван Гога...

12. Донна Роза

Испания. Все называют меня Дон Хуан. Я иду по площади в направлении к церкви. Там меня ждет незнакомая девушка, от нее - перегар на гектар. На вскидку, вчера дамочка "Мадеру" с пивом мешала в пропорции один к трем. Девчушка облачена в длинное с блестявыми украшениями платье с грандиозным вырезом. На голове красуется бескозырка, причем надписи на ленточке не разобрать. Она говорит мне, что некая Донна Роза вызвала ее на дуэль из-за меня.

Я спрашиваю:

– А неужели бывают дуэли между женщинами?

– Глупенький, мне же надо отстоять твою честь, - говорит мне девушка.

– Ну раз честь, тогда иди, - сразу соглашаюсь я, - семь футов под килем и удачи в бою.

Моя суженая закусывает ленточки от бескозырки и целеустремленно выдвигается в церковь. Слышны женские крики, итальянская речь, причем преобладают лишенные смысла фразы из серии: "лашантами кантана", "кам виз ми то Пасадинас", "байло байла" и "хафанана", куранты на церквухе играют "Загорелся кошкин дом", вдруг все разом стихает, всплывает фраза: "советико облико морале", за ней дикий крик, несколько монахинь выносят окровавленную девушку, которую я благословил на поединок. Я пытаюсь плакать. Вообще я ее не знал толком, но жалко, красивая девушка, такая нелепая смерть. Одна из манахинь подходит ко мне и сует записку. Записка написана на английском, понять, что в ней написано, я не могу, попросить перевести некого. Вдруг слышится голос, как за кадром в советских фильмах:

– Мой Дон Кихот, он же Дон Хуан, он же Дон Педро, он же Дон Гвидон. Сегодня вечером, в девять пятнадцать утра, на могиле твоей безвременно ушедшей жены, и чтобы без опозданий, ты понял? Я ждать не буду, так и знай!

Посмотрел на подпись: Донна Роза.

– Анна?
– переспрашиваю я.

Голос за текстом подтверждает: "Она, она, кому же еще".

Захожу в церковь, пытаюсь вспомнить, а где же могилка-то? Всплыла фраза: "И никто не узнает, где могилка моя". Вдруг вижу монумент, под ним знакомое лицо, похожа на ту женщину, с которой меня свел случай.

Голос за кадром: "Какой такой случай?"

Отвечаю: "Застебал как Цеденбал!"

Голос бодро: "Так бы и сказал!"

Подхожу к даме, она меня обнимает, страстно целует, чуствую, что при поцелуе прокусывает мне нижнюю губу.

– Потише, девонька, - лепечу я бабским тоненьким голоском.

– Я ща тебе потише сделаю, ты у меня ща потише допросишься, - говорит она, при этом улыбается и щупает меня повсеместно. Я по глупому жеманюсь, смеюсь, как от щекотки, вдруг статуя над нами начинает орать: "Скажи, кто в опера стрелял?" И надвигается на меня с Анной.

Статуя - огромная каменная баба с квадратными кулаками идет на нас в боксерской стойке, я легко ухожу от ее ударов, а вот Анне достается, она пропускает хук левой и уходит в полнейший нокаут, кровь, слюни, зубы летят в сторону изо рта, как при замедленной промотке. Статуя горделиво шипит: "Оба-еба! Это тебе не в тапочки срать! Не нарзаном подмываться! Нудистка гребаная!"

Я понимаю, что пришел мой черед, но не могу и двинуться, статуя валит меня и начинает добросовестно душить, я бью руками по земле, как по татами, мол все, схватку проиграл. Но каменная глыба продолжает меня лишать жизни насильственным образом, при этом неестественно громко орет. А что орет, я уже не могу разобрать, сплошной гул.

13. Тринадцатая глава

Проснувшись, я обнаружил у себя на груди колено, на шее пальцы, а перед глазами - мясистое лицо здоровенной старухи. Старуха кропотливо меня душила, периодически отвлекаясь для того, чтобы стукнуть костистым кулаком размером с кокос по чему придется. Я ее сделал в три секунды, отрубил по полной программе, и потирая намятые шейные мускулы, огляделся. Туша плечистой старухи была внушительна даже для меня - видно, широко разрекламированная супруга профессора нагрянула с недружественным визитом. Вот дура, со страху на меня набросилась, что ли?! Судя по тому, что я был гол как сокол, а рядом лежала не менее голая Анна, я заснул в пылу занятия любимым делом. Ой как хорошо сказал, надо запомнить.

– На зарядку становись!
– запел я, на сердце было легко и весело, будто все загадки предыдущего дня обрели достоверные отгадки.

Ни Анна, ни профессор, ни его жена на призыв не откликнулись. Я хотел пощупать пульс доктора, но вспомнил, что я его под утро ухайдокал, поэтому прощупал артерию его жены никакого биения. Я тронул ее пинком - она не шелохнулась... Видимо, прием на удушение я провел слишком азартно старушенция была мертва. Я отдернул ногу: наблюдать мертвые семейные пары мне до этого доводилось, но своими руками убивать - нет. На секунду стало страшно, я слишком отчетливо понял, что я и есть тот самый хладнокровный киллер-маньяк из американских триллеров, который как на раз поссать мочит добродетельных наивняков. Но были ли они добродетельными? Да и наивными, вроде, не были... Значит, туда им и дорога!