Чтение онлайн

– Зачем?

– За тем, чтобы фужеры елдой со стола не сбивать как слон в фарфорной лавке!

– Какие еще фужеры?
– удивился я. Но брюки все же натянул.

– На фуршет пойдем - нас позвали.

– Кто?

– Кто-то...
– недовольно проворчала Анна. Разговорчики в строю. А эту здесь оставим, пусть поспит бедная женщина, - она заботливо накрыла Антонину одеялом.

Мы вышли на лестничную площадку и позвонили в соседнюю дверь под номером 50. Я, конечно, виду не подал, но был весьма изумлен: с той стороны двери щелкнули замки, и на пороге перед нами предстал сам профессор Преображенский. Он был теперь не в хирургической робе, а во вполне изящном лазоревом халате и турецких туфлях с загнутыми носами. Вид у него был странноватый - дореволюционно-интеллигентский.

– Милости прошу, - расшаркался он перед нами, театрально отставляя в сторону руку с бокалом мелкопузырчатого шампанского.

– Рад вас видеть в полном здравии, - пробурчал я в тон ему.

– Я, как всякий персонаж, неистребим, - весело воскликнул профессор. Он был слегка навеселе.

Мы прошли в гостиную - в ней плечом к плечу толпилось человек 50 народу. Одеты они были довольно-таки пестро: один был в белой мантии с красной подкладкой, другой - в кальсонах, третий - в голубом хитоне. А один упитанный мужик в сером летнем костюме отличался от остальных тем, что голова у него была не на шее, как у всех, а в полусогнутой руке на уровне груди. Когда он говорил, окружающим приходилось из вежливости наклоняться к этой его смешной голове. На лице его были сверхъестественно большие очки в черной роговой оправе, а на лысине - шляпа пирожком.

– Ты его знаешь?
– взвигнула от восторга Анна.

– Впервые вижу, - поморщился я. Терпеть не могу бабской экзальтации.

– Ну как же - это ведь Берлиоз!
– возбужденно подпрыгнула она.

– Композитор?
– нарочито зевнул я.

– Да нет, ты ничего не понимаешь. Это тот самый, которому трамваем отрезало голову.

– А...
– протянул я.

– Фу, какой ты скучный!
– возмутилась Анна.
– Видишь, он рассказывает какой-то анекдот, а те трое, что ржут рядом с ним - Понтий Пилат, Иешуа и Воланд.

– Пить бум?
– подскочилa к нам услужливого вида жирная черная кошенция.

– Водка холодная есть?
– спросил я, почесывая у нее за ухом.

– Фр-р-р, - брезгливо отстранилась то ли грудастая кошка, то ли девушка с кошачьими усами.
– Водяры не держим-с. Могу предложить "Дон Пириньон", "Мартель" или "Мутон кадет" из коллекции барона Ротшильда.

– Ты мне, котяра, не трынди, - предупредил я ее по-свойски.
– Будто я не знаю, из каких коллекций кадеты-мудеты бывают. Если через триста секунд холодной водки не нарисуешь, займусть скотоложеством! Гнездит оно мне, понимаешь, не-е-е держим-с-с!

Кошечка хотела было огрызнуться, но вовремя передумала и, ловко выпрыгнув в форточку, грацизно отправилась в дежурную палатку. А я, не теряя времени даром, стал разминаться "Мартелем".

– Разрешите представиться, - подскочил ко мне ублюдочного вида мужичок с жидкими усиками в разбитом пенсне и укороченных брючках.

– Кто такой?
– покосился я на него.

– Ну как же, - смутился он.
– Бывший регент.

– А, тот самый, - догадался я.
– Забыл твою фамилию. Да ну и фиг с ней. Я с шестерками все равно не разговариваю.

– Покорнейше прошу прощения, - откланялся он, пятясь задом.

Тут я заметил, что многие на меня поглядывают украдкой с явным уважением, будто даже боятся не то что подойти, но и взглянуть прямо. "Однако, - подумал я, - не знаю, к чему это, но мне крайне в жилу!"

17. Лед тронулся

Внезапно стало относительно тихо. Тот, которого Анна называла Иешуа, взошел на трон, услужливо сделанный окружающими из перевернутого на бок цветного телевизора Рубин.

Парень поднял руку и ломовым басом провозгласил: "Всем лечь - суд идет".

Все скоренько, как будто это ограбление сберкассы, строем легли на пол, но легли не на животы, а на спины, каждый старался прилечь поудобнее, поближе к Иешуа, или же чтобы лежать спиной на ковре, подальше от сквозняка.

– Нам тоже прилечь?
– спросил я свою невеселую спутницу.

– Еще чего! Тебе к Нему, на телевизор, а я тут подожду.

Я спокойно, в судах все же не впервой, прошел и сел на телевизор, при этом Иешуа подвинулся.

– Тронулись?
– с молодецким прищуром поинтересовался он.

– А як же!
– вторил ему я.

– Сего числа, сего года постанавляю. Слушается дело рабы божьей Маргариты в миру Анны, - проорал он мне басом на ухо.

Анна стала негромко плакать, растирая тушь по лицу.

– Грешна ли ты дочь моя, мать твою?
– задал ей каверзный вопрос Иешуа.

– Грешна, Ваше сиятельство, ох как грешна, - заголосила Анна.

– Будем попунктно или сразу все расскажешь?

– Сразу, вашескоблродие, сразу-то оно и легче.

– Ну сразу, так сразу. Прелюбодеянием занималась? С этим?
– добавил Иешуа, ткнув меня пальцем в бок. Больно так ткнул, зараза, не по доброму.

– Угу, еще как занималась, - не стала отпираться Анна.

Я стал прикидывать, смогу ли я их всех перегасить, если цирк затянется.

– И не думай, тут тебе не ученая малина, - шепнул мне на ухо Иешуа.
– И я тебе по секрету скажу, только тебе, как другу, я не Иешуа, а Джон, вникаешь? Так что и не думай!

– Ну что думаете, люди добрые?
– спросил Иешуа аудиторию.

– Стенка, вышка, - заерзали по полу слушатели дела.

– Свидетеля какого-никакого было бы неплохо, проскрипел профессор Преображенский, явно намекая на себя.

– Введите свидетеля, - зарычал мне на ухо Отец Народов.

Двое здоровенных детин ввели вяло упирающуюся Тоньку.

– Расскажи-ка мне, Тонечка, где была, - почти по-детски добрым голосом спросил он перепуганную, растрепанную, полуголую дебелую бабу.

– Я была девушкой юной, сама не припомню когда, залилась фальцетом Антонина.

– Антоша, ради бога увольте, - заметил профессор с пола.

– Так вот, - начала свой сказ Тоня.
– В бытность мною девушкой, как-то случился со мною конфуз. Утречком просыпаюсь, а моя витту меня покинула.

– Чего, извиняюсь?
– переспросил половой профессор.

– У него спроси чего, и не чего, а кто!
– резанула Тоня, кивком указывая на меня.
– Села я перед зеркалом, растопырив ноги, глядь - между ними черная такая, противная дыра и из нее дует страшно, как из розетки. Я кинулась искать, и нашла мою горемыку-путешественницу. Я-то к ней никого не подпускала, а она шлюхачит около ресторана "Украина" и предлагается направо и налево, a ее высокие чины только и знай, что на больших машинах катають. Со мной даже знаться не желаить. Когда я пыталась уговорить ее вернуться взад, амбалы, типо этих, - она попыталась вырваться, - мне чуть все кости не переломали, сказали: "Будешь клиентуру отбивать, забудешь название столицы нашей родины", - слыхали такое? Название я забуду! Да я это название с кровью матери!