Чтение онлайн

— Твой Франсуа оказался очень благоразумным мальчиком, Марго, — тихо, почти ласково пропела мать, глядя вслед уводимым пленникам. — Он понял, что корона Франции не стоит того, чтобы терять из-за нее собственную голову. Твой провансальский чернокнижник завтра же познакомиться с метром Кабошем. Говорят, в Консьержери отличные подвалы. Там даже самые гордые ангелы начинают петь то, что мне нужно.

Я повернулась к ней. Ледяная маска, которую я так долго ковала, разлетелась вдребезги. На ее месте осталась только испепеляющая, звериная ненависть.

— Если вы убьете его, мадам, — прошипела я ей прямо в лицо, и мой голос был похож на шипение гадюки, — я прокляну вас перед алтарем. Я сделаю всё, чтобы ваш любимый сын Анжуйский ни дня не спал спокойно на французском престоле. Я стану вашей самой страшной кошмаром.

Мать посмотрела на меня своими тяжелыми, лягушачьими глазами, и на ее пухлых губах появилась холодная, торжествующая улыбка Медузы.

— Ты моя дочь, Марго. А дочери Валуа умеют только подчиняться или гореть в огне. Посмотрим, сколько пепла останется от твоей любви после завтрашнего утра.

Она развернулась и уплыла в темноту коридора. Я осталась одна под тусклыми факелами. В ушах всё еще звучал далекий топот сапог, уносивших моего Жозефа на дыбу, а в груди медленно, капля за каплей, застывала кровь, превращаясь в чистую, неразбавленную ярость. Предательство совершилось. Начинался самый страшный круг моего личного ада.

Глава 24. Золотая ладанка

Тридцатое апреля 1574 года. В Париже цвели каштаны, их белые свечи казались мне погребальными факелами, расставленными вдоль дорог. Воздух был пропитан ароматом молодой зелени и влажной земли, но для меня он пах только железом и сырыми подвалами Консьержери.

Пытки длились три дня. Три бесконечных, кровавых дня, когда время превратилось в густую, липкую жижу, засасывающую меня на дно. Я не могла ни есть, ни спать. Я сидела в своих покоях в Лувре, прислушиваясь к каждому шороху в коридоре. Каждый раз, когда открывалась дверь, я вздрагивала, ожидая услышать, что Жозеф... что он заговорил. Что он предал.

Но вести из Консьержери приходили другие. Мэтр Кабош, главный палач Парижа, был в ярости. Коконнас, этот верзила-пьяница, сломался быстро, выложив всё об интригах Алансона. Но Ла Моль... Мой хрупкий, нежный Жозеф оказался тверже дамасской стали.

Ему забивали клинья в «испанский сапог», дробя кости голеней в кровавое месиво. Его растягивали на дыбе, пока суставы не выходили из пазов с сухим, отчетливым треском. Мать лично навещала его в подземелье, суля помилование в обмен на признание в колдовстве против короля. Но он лишь смотрел на нее своими огромными, темными глазами, в которых застыло бесконечное презрение к палачам, и шептал мое имя.

Он не предал. Он сохранил свою честь, заплатив за нее каждым вершком своей измученной плоти.

Казнь назначили на Гревской площади. Рано утром.

Я хотела быть там. Хотела броситься на эшафот, закрыть его собой. Но Наваррский, мой муж, проявил неожиданную силу — он запер меня в спальне, приставив к дверям своих верных гасконцев.

— Если вы выйдете туда, Марго, матушка убьет и вас, и его прямо на месте, — хрипло говорил он, удерживая меня за плечи, пока я билась в его руках, кусая губы до крови. — Дайте ему умереть красиво. Это всё, что мы можем для него сделать.

В час казни я упала на колени перед распятием. Я чувствовала, как в тот самый миг, когда тяжелый топор опустился на деревянную плаху, внутри меня что-то оборвалось с тонким, хрустальным звоном. Свет в комнате померк. Я знала — его больше нет. Моего ангела, моего единственного света в этом проклятом замке, больше не существовало.

Но я не могла позволить, чтобы его голову, его прекрасное лицо, выставленное на позорном столбе Монфокона, клевали вороны и обдували холодные ветры.

Ночью, подкупив палача огромной суммой золота , я добилась своего. Мэтр Кабош передал моим доверенным людям тяжелый холщовый мешок.

Я встретила их у черного хода. Когда мешок развязали, бледный лунный свет упал на лицо моего Жозефа. Оно было поразительно спокойным, словно он просто уснул после долгой скачки. Я опустилась на колени прямо на холодные камни, не обращая внимания на кровь, пачкающую подол моего черного плаща, и в последний раз поцеловала его ледяной лоб и застывшие губы.

Спустя годы сплетники и борзописцы будут рассказывать бредни, будто я набальзамировала его голову и хранила её в тумбочке у своей кровати. Боже, какие идиоты! Они приписывали мне безумие некромантки, забывая о простых законах природы. Человеческий труп или его отсеченная часть уже через несколько дней после смерти смердят так, что вынести это невозможно, никакие эссенции не способны обмануть тлен. Суньте кусок сырой говядины в свою тумбочку хотя бы на неделю, и вы сами всё поймете!

Нет, я не была сумасшедшей, цепляющейся за гниющую плоть. Я любила живого Жозефа, его горячее дыхание и сияющий взгляд, а не жуткие останки, изуродованные топором палача.

Я взяла острые ножницы и аккуратно срезала одну густую, смоляную прядь с его головы.

— Прощай, любовь моя, — прошептала я.

Я приказала своим самым верным слугам той же ночью тайно похоронить голову Ла Моля в тихом саду аббатства, под сенью старых деревьев, где его покой не потревожили бы ни вороны, ни королевские ищейки. Земля скрыла следы жестокости Валуа, вернув моему ангелу достоинство даже в смерти.

А срезанную прядь я поместила в тяжелую золотую ладанку, которую повесила на грудь. Этот крошечный медальон стал моей святыней на многие годы.

Всякий раз, когда мне было невыносимо плохо, когда предательство брата или интриги матери душили меня, а отчаяние грызло сердце, я запиралась в своих покоях. Я открывала золотую крышечку, осторожно гладила пальцами мягкие черные волосы и тихо разговаривала со своим милым Жозефом. Для меня он навсегда оставался там — живым, сияющим, двадцатичетырехлетним юношей, чья любовь оказалась сильнее дыбы и плахи. Он слушал меня, и его незримое присутствие давало мне силы дышать дальше.

Боль, ломающая психику, медленно трансформировалась в холодную, кристальную решимость. В ту ночь, закрыв ладанку на своей груди, я окончательно перестала быть женщиной, способной на слабость. Я стала Маргаритой Валуа. Месть за Ла Моля станет одним из смыслов моей жизни. И я знала, что первым, кто за это заплатит, будет мой брат Франсуа, чья трусость отправила моего ангела на эшафот.

Я посмотрела в зеркало. Мое лицо было бледным и неподвижным. Глаза горели сухим, беспощадным огнем. Королева Марго, искавшая любви и нежности, умерла. Родилась Медея Лувра. И горе тем, кто встанет на ее пути.

Глава 21. Ледяная королева

Смерть Ла Моля выжгла во мне всё, что когда-то называлось душой. Осталась лишь красивая, искусно раскрашенная оболочка — позолоченный саркофаг, под которым, на самом сердце, теперь вечно покоилась тяжелая золотая ладанка с прядью смоляных волос моей единственной настоящей любви.