Чтение онлайн

Глава 27. Шут, о котором промолчат мои мемуары

Я сижу у распахнутого окна в своем парижском дворце. Свеча бросает неровные тени на исписанные листы пергамента. Я диктую Историю. Я препарирую свое прошлое, вытаскивая на свет Божий каждую ложь, каждое предательство моих братьев и моей матери. Мое перо методично вычерчивает имена тех, кто танцевал в кровавом балете эпохи Валуа.

Я дошла до того момента, когда на трон Франции взошел Генрих III, вернувшийся из своего унизительного польского побега. Двор мгновенно преобразился. Он наполнился запахом тяжелых мускусных духов, звоном серег в мужских ушах и истеричным смехом королевских миньонов. Но среди этой напудренной, изнеженной своры на небосклоне Лувра взошла совершенно иная звезда.

Мое перо замирает над бумагой. Чернильная капля срывается с кончика и падает на пергамент, расплываясь черной кляксой.

Я пишу имя: Жан-Антуан д’Анжлер.

Двор знал его под другим коротким, хлестким прозвищем — Шико.

Я откидываюсь на спинку кресла и закрываю глаза. В моей памяти мгновенно всплывает этот долговязый, жилистый силуэт. Шико. Официальный «королевский шут». Но Господи, как же смешно было называть этого человека дураком!

В отличие от традиционных паяцев, он никогда не носил дурацкого колпака с ослиными ушами и не звенел бубенцами. Он носил дворянский колет, чин лейтенанта и тяжелую шпагу, которой владел с убийственным, пугающим изяществом. Шико был гасконцем — земляком моего немытого мужа, Наваррского. И в нем текла та же дерзкая, горячая, не признающая авторитетов кровь.

В то время как другие придворные гнули спины перед Генрихом III, ловя каждое его слово, Шико разваливался в кресле короля, ел из его тарелки и называл помазанника Божьего «мой сынок» или «мой милый Генрих». Он был единственным человеком во всей Франции, кому дозволялось говорить монарху любую, самую горькую и жестокую правду.

— Сир, вы окружили себя накрашенными павлинами, а страной правят Гизы, пока вы играете в бильбоке, — мог лениво бросить Шико, ковыряя в зубах кинжалом.

И Генрих не отправлял его на плаху. Король, который за косой взгляд мог приказать своим гвардейцам перерезать человеку горло, безгранично доверял этому дерзкому гасконцу.

Я наблюдала за Шико из тени своих покоев. Я видела то, чего не замечали глупые миньоны. Острый ум этого «шута» был опаснее любого яда моей матери. Под маской ленивой насмешки скрывался блестящий политический советник, шпион и безжалостный аналитик. Он читал людей как открытые книги. Я помню его взгляд — цепкий, пронзительный, от которого невозможно было скрыться даже за самым толстым слоем пудры «Ледяной королевы».

Мы с ним были похожи. Мы оба видели этот двор насквозь. Мы оба презирали его. Но я использовала для выживания свою плоть и интриги, а он — свой интеллект и статус неприкосновенного безумца.

Я смотрю на пергамент. Клякса высохла.

Нет. Я медленно беру перо и жирной черной чертой зачеркиваю имя «Шико». Я откладываю перо в сторону и отодвигаю от себя чернильницу.

О Шико я не буду писать в своих мемуарах.

Моя книга — это хроника ядов, слабостей, предательств и низменных страстей. Это книга о монстрах и жертвах. Шико не был ни тем, ни другим. Он был единственным по-настоящему свободным человеком в этой золотой клетке, где все остальные были рабами своих амбиций. Он не вписывается в этот паноптикум тщеславия.

Если я напишу о нем, я раскрою его главную тайну — тайну умного дворянина и блистательного фехтовальщика, который вынужден был надеть маску шута, чтобы сохранить жизнь своему королю. Такие люди не заслуживают того, чтобы их препарировали в мемуарах. Они заслуживают того, чтобы стать легендой.

Пусть историки гадают, кем он был на самом деле. А я сохраню молчание. В знак глубокого, невысказанного уважения к единственному мужчине при дворе Генриха III, у которого под бархатным колетом билось настоящее, бесстрашное сердце.

Я переворачиваю страницу. Мой рассказ продолжится без него.

глава 28. Кружева и клинки

Когда во дворце затихает дневной государственный гул, Лувр погружается в иную, душную и пугающую реальность. Это время маскарадов. Время, когда мой брат, король Франции Генрих III, окончательно сбрасывает с себя маску сурового монарха и надевает ту, в которой чувствует себя по-настоящему свободным.

Я стояла на галерее Большой залы, скрытая тенью колонны, и смотрела вниз, на кружащуюся в танце толпу. Мои пальцы бездумно теребили нить жемчуга. Внизу разворачивался спектакль, от которого даже у видавших виды итальянских послов стыдливо опускались глаза.

Двери распахнулись, и герольды возвестили о прибытии короля. Но в залу вошел не государь. Вошла государыня.

Генрих появился в ослепительном женском платье из персикового шелка. Его талия была затянута в корсет так туго, что, казалось, вот-вот треснут ребра — туже, чем у любой из моих фрейлин. На его груди, выбеленной густым слоем пудры, покоились тяжелые нити бриллиантов и жемчуга, а в ушах покачивались массивные золотые серьги. Его лицо было искусно накрашено: щеки горели ярким кармином румян, брови были выщипаны и подведены сурьмой, а тонкие губы чувственно изогнуты. Он скользил по паркету с нарочитой, манерной женской грацией, обмахиваясь веером и бросая из-под полуопущенных ресниц томные взгляды.

Это было смешно, гротескно и в то же время до одури страшно. Самый могущественный человек Франции, главнокомандующий, чьего приказа было достаточно, чтобы утопить страну в крови, играл в переодетую нимфу.

— Вы только посмотрите на нашего августейшего брата, — прошептал возникший рядом со мной Франсуа д’Алансон. Его голос дрожал от смеси презрения и зависти. — Король-гермафродит. Он тратит на свои прически больше времени, чем на чтение государственных депеш.

Я промолчала, не сводя глаз с Генриха.

Матушка всегда учила нас скрывать свои истинные желания. Но Генрих, взойдя на трон, решил, что абсолютная власть дает ему право на абсолютную откровенность. Его любовь к мужчинам, которую он в юности еще пытался маскировать увлечениями придворными дамами, теперь вырвалась наружу с бесстыдством рыночной девки.

Его окружала свита «миньонов» — Келюс, Можирон, д’Эпернон, Сент-Люк. Стая породистых, невероятно красивых и бесконечно жестоких юношей. Они носили огромные гофрированные воротники, из-за которых их головы казались отделенными от туловища, и благоухали фиалкой сильнее, чем шлюхи с улицы Сен-Дени. Но пусть их напудренные лица не обманывают вас — под этими бархатными колетами скрывались безжалостные убийцы, лучшие бретеры Парижа.

Я смотрела, как Генрих подошел к Келюсу. Король Франции — помазанник Божий, женатый на скромной Луизе Лотарингской, — на глазах у всего двора нежно провел рукой по завитым кудрям своего фаворита. В его взгляде, устремленном на этого юношу, было столько голодной, неприкрытой, животной страсти, что мне на мгновение стало душно. Он любил их. Он сходил по ним с ума. Позже, когда кто-то из них погибнет на дуэли, Генрих будет рыдать над их телами, как безумная вдова, собственноручно срезать их светлые локоны и целовать мертвые губы.