Чтение онлайн

— Пошла вон! — рявкнула я с такой яростью, что девушка пискнула и пулей вылетела за дверь.

Я осталась одна. Я встала, сбросила с плеч шаль и подошла к высокому венецианскому зеркалу. На меня смотрело привидение. Впалые щеки, огромные, лихорадочно блестящие глаза, запекшаяся ссадина на губе. На шее и ключицах, не скрытых вырезом простой сорочки, желтели уродливые пятна синяков.

Я вспомнила его горячие руки, сжимавшие эти самые плечи в пыльной шпалерной. Вспомнила его шепот: «Ты моя». Какая жалкая, пошлая ложь. Каждое его слово, каждый стон были лишь инструментом в игре, где я была даже не фигурой, а просто клеткой на шахматной доске.

Глубоко внизу живота, там, где еще недавно пульсировало горячее, сладкое чувство первой любви, начал зарождаться холод. Сначала это был легкий озноб, но с каждой секундой он креп, расползался по венам, замораживая кровь, выстужая сердце. Я смотрела в глаза своему отражению и видела, как в них умирает девочка Маргарита.

Я подняла руку и медленно провела пальцами по холодной поверхности зеркала, словно прощаясь с той слабой, доверчивой дурой, которой была еще неделю назад.

— Больше ни кто, — прошептала я отражению. — Больше ни кто и ни когда не увидит моих слез. Ни кто не узнает, что мне больно. Вы хотели получить куклу? Вы получите ледяную статую.

В тот день я начала создавать свою маску. Это был кропотливый труд. Я училась улыбаться так, чтобы улыбка не затрагивала глаз. Училась говорить ровным, мелодичным голосом, когда внутри все выло от ненависти. Я тренировалась часами, стоя перед зеркалом, добиваясь идеального, непроницаемого выражения лица. Я поняла, что моя красота — это не проклятие, как я думала раньше, а мое самое страшное оружие. Мой доспех.

Когда через полторы недели дверь моих покоев наконец открылась по приказу королевы-матери, и мне было дозволено спуститься к ужину, Лувр замер.

Я вошла в Большую залу не торопясь. На мне было платье из плотного черного бархата, расшитое серебряными нитями, скрывающее все еще не сошедшие синяки на теле. Мои волосы были убраны в строгую, сложную прическу, переплетенную жемчугом. Лицо было выбелено пудрой до мраморной бледности, а губы ярко накрашены кармином.

Придворные расступались передо мной, как перед призраком. В их глазах я читала жадное любопытство, смешанное с испугом. Они ждали увидеть сломленную, заплаканную жертву. Но на встречу им шла королева.

Я подошла к королевскому столу и опустилась в безупречном, грациозном реверансе.

— Ваше Величество, — мой голос прозвенел в абсолютной тишине залы, как удар серебряного колокольчика. — Мадам матушка.

Карл, все еще бледный и дерганный, отвел взгляд, судорожно комкая в руках салфетку. Он боялся меня. Боялся того неестественного спокойствия, которое от меня исходило. Екатерина Медичи же, напротив, впилась в меня своим тяжелым, лягушачьим взглядом. В ее глазах промелькнуло что-то похожее на одобрение. Она узнала в моем ледяном спокойствии свою собственную породу.

Я села за стол. Я пила вино, смеялась шуткам придворных поэтов, изящно поддерживала беседу с испанским послом. Мои движения были плавными, взгляд — призывным, но холодным, как лезвие стилета. Я чувствовала на себе сотни взглядов мужчин, которые мысленно уже срывали с меня это черное платье, но теперь я знала цену их желаниям.

Генрих де Гиз был далеко, наслаждаясь своей молодой женой и сохраненной жизнью. Я больше не злилась на него. Ненависть — слишком горячее чувство, а внутри меня остался только лед. Я стала неприступной крепостью, ключи от которой выбросила в Сену. Я была готова к новой игре. И в этой игре я больше не собиралась быть пешкой.

Глава 7. Медведь из-за гор

В политике нет ни чего более отвратительного, чем вынужденные союзы. Это сродни тому, как если бы вас заставили лечь в одну постель с прокаженным, уверяя, что его язвы — это благословение господне. После бегства Гиза и моего перерождения в ледяную статую, я думала, что меня уже ни чем нельзя удивить или напугать. Я научилась смотреть на мужчин, как на марионеток, чьи ниточки можно дергать с помощью томного взгляда или случайно оброненного платка. Но я забыла, что главная кукловодка Франции — моя мать, Екатерина Медичи — играла в игру, масштаб которой я тогда врятли могла постичь.

Двор гудел, как растревоженный улей. Жара тем летом стояла невыносимая, густая и липкая, как патока. В коридорах Лувра пахло скисшим вином, потом и тяжелыми духами, которыми придворные пытались заглушить вонь немытых тел. Но сквозь эту привычную, удушливую атмосферу пробивался новый, электрический ток тревоги. Мы ждали еретиков.

Мать объявила о своем гениальном плане примирения враждующих сторон. Католики и гугеноты должны были забыть о реках пролитой крови, о сожженных деревнях и вспоротых животах младенцев. И залогом этого великого мира, белым голубем, которого выпускают над полем брани, должна была стать я. Маргарита де Валуа. Меня отдавали в жены Генриху де Бурбону, королю Наваррскому, предводителю протестантов.

Я помню день его прибытия во дворец. Королевская семья встречала делегацию гугенотов в Большой галерее. Мой брат Карл, издерганный, с лихорадочно блестящими глазами, то и дело теребил эфес своей шпаги, словно готовясь в любой момент начать резню. Анжуйский брезгливо морщил свой напудренный нос, прижимая к лицу кружевной платок, пропитанный мускусом. Я стояла рядом с матерью, прямая, как клинок, в глухом черном платье, расшитом мелким жемчугом, который походил на застывшие слезы. Мое лицо было непроницаемо.

Когда двери распахнулись, в галерею ворвался ветер, пахнущий пылью, конской сбруей и долгой дорогой. И вместе с ним вошли они.

Свита Наваррского выглядела так, словно стая черных, облезлых воронов приземлилась посреди павлиньего двора. На них не было ни шелка, ни бархата, ни золотого шитья. Только сукно, потертая кожа, тяжелые дорожные сапоги со шпорами и длинные, мрачные плащи. Лица этих людей, обожженные южным солнцем и иссеченные шрамами, были суровы и угрюмы. Они смотрели на нас, разряженных католиков, с не скрываемым презрением и фанатичной ненавистью.

Но мое внимание было приковано к их предводителю.

Генрих Наваррский. Мой будущий муж. Я смотрела на него, и ледяная маска на моем лице едва не треснула от брезгливого изумления.

Я ожидала увидеть короля. Пусть еретика, пусть мятежника, но человека королевской крови. Вместо этого к нам шел какой-то неотесанный гасконский разбойник. Он был среднего роста, жилистый и невероятно подвижный, словно дикий кот. Его черные, жесткие волосы были всклокочены, а борода топорщилась в разные стороны, как куст чертополоха. Одет он был в потертый кожаный колет, на котором явственно виднелись застарелые пятна от вина и, кажется, крови.