Чтение онлайн

— Говорите так, как будто это что-то плохое.

Неожиданно крестоносец изменился в лице. Какая-то еле заметная дымка мелькнула в его суровых чертах. Впервые он засуетился, спрятал оружие и встал.

— Похоже, мы говорим на разных языках, — резко отрезал мужчина.

— Это все потому, что Церковь выбрала не того человека для переговоров, — съязвил Дин-Сой, — располагать к себе собеседника вы явно не мастак.

— Видимо, мы ошиблись. Вы не тот человек, который способен изменить мир.

— А зачем его менять? Этот мир прекрасен. Я счастлив и меня все устраивает.

Решив, что пора все-таки закругляться и диалог не желает никак развиваться в положительном русле, Ивлев начал собираться и отдал приказ подчиненным. Те кивнули и тоже направились к двери. Остановившись посреди комнаты, мужчина посмотрел в спину Дин-Соя, наливавшему очередную порцию выдержанного Арбеста. Взгляд шоумена был устремлен то ли на фотографию красивой, крепкой женщины с миндалевидными глазами, то ли на пустоту рядом с ней. Подумав, Константин опустил глаза на веселый интерактив глянцевых полов. На бесконечном поле зеленой травы, слегка пригибаемой ветром к поверхности планеты, паслись пушистые, практически круглые овечки. Иногда сталкиваясь лбами, они спокойно жевали траву. Нелепая, наполненная забавной безмятежностью картина никак не вязалась с крайне напряженной атмосферой.

— Сколько еще должно умереть близких вам людей, чтобы вы поняли, что все-таки не устраивает? — спросил Константин.

Замерев на мгновение, Дин-Сой напрягся всем телом. Оба знали, что это была последняя капля. Майф до боли в костяшках пальцев сжал стакан с черной полосой посередине, чувствуя, что вот-вот его раздавит. Остановившись в проеме двери, крестоносец последний раз обернулся.

— И все же, господин Дин-Сой, — усмехнувшись, с неожиданным сарказмом бросил он в спину шоумену, — если вдруг случится так, что вы наберетесь мужества, вам не составит труда с нами связаться.

Стоя спиной к уходящим служителям Церкви, Дин-Сой кожей чувствовал эту унизительную насмешку. Когда захлопнулась дверь, шоумен в негодовании развернулся и решительно направился к выходу, чтобы запереться изнутри на все замки. Только он успел сделать пару шагов, как услышал непонятную возню и недовольное бурчание. Дверь отворилась, и вошел немного смущенный и обескураженный парень. Тот самый, что бесцеремонно усадил Дин-Соя в кресло и тот же самый, что походил на хорошо отлаженный, не дающий осечек механизм. Не говоря ни слова, он пошарил в карманах широких штанов. С виноватым видом он достал оттуда что-то достаточно большое, блестящее и красное. Шоумен с нескрываемым удивлением в глазах смотрел на храмовника. Он был готов дать голову на отсечение, что мужчина густо покраснел, если бы тот не имел темную, цвета спелой ежевики, кожу.

— Вот... Мы это... тут с пацанами гоняли, — крестоносец протянул в широкой розовой ладони машинку коллекционного издания и всучил ее ошеломленному Дин-Сою прямо в руки. — Поломали немного. Так получилось... простите.

Затем, быстро развернувшись, храмовник вышел так же стремительно как и вошел, оставив потрясенного Майфа с протянутой рукой, в которой находилась игрушка. Когда дверь захлопнулась во второй раз, мужчина медленно опустил голову и посмотрел на ладонь. Правый двигатель совсем отвалился. Потрескалось стекло, кое-где поцарапалась краска. На днище автомобиля отклеилось защитное напыление.

Шоумен шумно выдохнул. Большое, непреодолимое чувство обиды в одно мгновение надулось в груди и лопнуло. На глазах проступили слезы: что нужно было делать, чтобы так испортить коллекционную вещь?! Весь негатив от произошедшего разговора улетучился. Нет, даже не так. Раздраженность просто утонула в нахлынувшей обиде, поглотившей Майфа с головой. Незваные гости, словно нахальные старшие подростки, взяли без спроса его собственность, и, пользуясь своей безнаказанностью, угробили ее! Большой ком подкатил к горлу. Словно маленький ребенок, мужчина уже не пытался сдержать слезы, глядя на поломанную детскую игрушку, которую он так любил.

Дом Миллет Диффар находился в северной части города Фарсида. Множество лет Миллет прожила с сыном в небольшом поселке, насчитывающем от силы пятнадцать Жнецов. С самого рождения жизнь этой женщины протекала на удивление спокойно. Рожденная в резервации, она уже знала свое будущее. Как и большинство храмовниц. Впрочем, храмовницей как таковой она никогда не была. Сопротивляемость у Миллет так и не появилась, посвящение она не проходила и меч в руках никогда не держала. Однако, звание, скорее, номинальное, чем фактическое, все же налагало кое-какие обязанности. Женщина подпадала под программу восстановления рождаемости и до сорока лет не покидала резерваций. После смерти мужа она окончательно вышла в тираж и все чаще стала уходить с насиженного места. Так и не родив ребенка, она решила переехать на основной континент. Церковь на это отреагировала не благосклонно, но особо и не препятствовала. Все планы разрушила глупая, до нелепости банальная интрижка. В одной из командировок Миллет вскружил голову один из наемников. Мимолетная ночь сомнительной любви вылилась в неожиданные последствия. Женщина забеременела.

С этого момента Церковь заняла совсем иную позицию. Женщине дали понять, что ребенок является ее собственностью и отпускать Миллет никто не собирается. Ей, наконец, удалось сделать то, чего от нее так долго ждали. Внесенный в государственный реестр естественнорожденных, ребенок уже был зачислен в ряды будущих храмовников. Однако, все изменилось, когда состояние Миллет Диффар начало резко ухудшаться. На пятом месяце адских головных болей, непроизвольных возгораний близлежащих предметов и сводящих с ума галлюцинаций стало понятно, что она вынашивает Жнеца. Это значительно охладило пыл крестоносцев, тут же оставивших все претензии на естественнорожденного. Внешняя поддержка начала иссякать. Напряжение в окружающем женщину обществе росло. К моменту рождения Хамфрида отношения с Церковью окончательно испортились. Обеспечив должную поддержку, храмовники открытым текстом заявили, что Миллет отныне свободна и должна покинуть пределы резервации в течении двух месяцев. Что, в принципе, она и сделала.

Небольшой двухэтажный домик выглядел довольно аккуратным. Покатая крыша из коричневой черепицы делала строение похожим на большой, странной формы гриб. Пожелтевшая осенняя трава легонько облепила его белые бока.Кое-где виднелись не менее желтые листья, едва начавшие опадать с близлежащих деревьев. Только более радужные оттенки — красные и ярко-зеленые, разбавляли эту бледную желтизну. Сегодня Марсианские деревья были скудны на красоту.

Морган задумчиво и немного нервно вертел небольшой предмет у себя в руках. Тот самый, что пред смертью успел передать ему Хамфрид. Мужчина не пришел на похороны. Не явился он и на официальную часть, где все приносили соболезнования безутешной матери. Крайне редко посещая могилы умерших друзей, Жнец предпочитал не видеть их под слоем грунта. Куда, вполне возможно, ляжет и сам задолго до наступления почтенной старости. Однако, сейчас дела обстояли несколько иначе. Та безделушка, что уже давно переняла тепло от рук Жнеца, привела его на порог дома Миллет Диффар. Именно в тот дом, на заднем дворе которого под большим раскидистым дубом был похоронен его друг. Глубоко вздохнув, Морган решительным шагом направился внутрь.

— Как, говоришь, тебя зовут? — спросила сгорбленная женщина, состарившаяся явно раньше, чем следовало.

Миллет уже давно походила на древнюю старуху. Морщинистое лицо, мелкая, тяжелая походка, простые, блеклые одеяния — все в ней прямо подчеркивало увядание жизни. Встав у широкого шкафа с чайным сервизом, она открыла створки и о чем-то задумалась. А, может, просто что-то забыла.

— Морган Алонсо, — Жнец явно чувствовал себя не в своей тарелке, — я стал наставником, когда ему стукнуло двенадцать.

— Ааааа…. — протяжно ответила Миллет, будто подвывая, — Конечно, конечно... Он много о тебе рассказывал. Правда, давно это было… Тебя, кажись, не было на похоронах?

— Не было...

На мгновение Моргану показалось, что он был готов развернуться и уйти. Уютность окружающей обстановки действовала угнетающе. Вся эта нарочитая домашность и кристальная чистота вокруг относилась к чуждому Моргану миру.

— Чаю?

— Что?

— Кажется, у меня были где-то крендельки…

— Нет, спасибо. Я ненадолго.