Чтение онлайн

Переписка между Прустом и Монтескью, занимающая целый том, продолжалась по большей части с 1893 по 1896 год. Кстати, ее публикация сильно повредила посмертной репутации Пруста в глазах многих его читателей: из писем аристократу складывался образ писателя, готового на все ради получения доступа в высший свет. В этой реакции читателей нет ничего удивительного: снобизм Пруста неоднократно становился причиной охлаждения к нему его друзей. Вспомним, например, насмешки его товарищей по лицею Кондорсе. Однако это стремление попасть в парижский свет далеко не так однозначно, как это может показаться на первый взгляд.

Во-первых, стоит все-таки отметить, что полная льстивого обожания со стороны Пруста корреспонденция не отражает, конечно, настоящих его чувств. Писатель, изощрявшийся в изобретении все более и более утонченных комплиментов в письмах, в реальной жизни часто посмеивался над графом. Наделенный талантом имитации Пруст изображал на светских раутах голос и приступы гнева Монтескью, вызывая дружный смех присутствующих. Доходило до того, что недоброжелатели Пруста сообщали об этих клоунадах его покровителю, в результате чего Прусту даже пришлось признаться в своих проступках и просить прощения за них в одном из писем графу. Более того, Пруст не побоялся вступить в конфликт и прямо высказать самоуверенному Монтескью свое мнение по поводу дела Дрейфуса: в одном из писем аристократу он объяснил, что не стал обсуждать с ним проблему опального офицера потому, что происхождение его матери не позволяет ему вступать в разговоры антисемитского толка.

Во-вторых, знакомство с Монтескью стало источником множества художественных открытий в романе «В поисках утраченного времени», в котором описание парижской аристократии не скрывает ни ее блеска, ни ее нищеты. Монтескью не только сам был интереснейшим объектом для наблюдения, но и кроме того, давал возможность приблизиться и изучить других загадочных и экстравагантных обитателей заповедного Сен-Жерменского предместья.

Уже долгое время Пруст мечтал о знакомстве с графиней де Греффюль (1860–1952), кузиной Робера де Монтескью. После первой же случайной встречи с графиней у принцессы Ваграм Пруст спешит поделиться своими эмоциями с графом. Он дает такое восхищенное ее описание: «У нее была прическа полинезийского изящества, сиреневые орхидеи опускались до самого затылка […]. Вся тайна ее красоты заключается в блеске, в загадке ее глаз. Я никогда не видел такой красивой женщины».

Красота графини действительно была связана с какой-то загадкой. Было в ней что-то необъяснимое, что заставляло и заставляет снова и снова вглядываться в ее фотографии. Конечно, какая-то часть ее обаяния может быть объяснена ее природной красотой: черты ее лица очень привлекательны. Свой вклад в ее очарование сделало и происхождение: она была дочерью князя Шиме, то есть родилась в одном из самых знатных семейств Европы. Аристократическое воспитание придавало ее жестам величественность, а осанке царственность. Характер также отчасти объясняет ее привлекательность: в блеске живых глаз графини можно было прочитать и остроумие, и умение поддержать интеллектуальную беседу. Она интересовалась не только литературой, живописью, музыкой, фотографией, но и наукой, среди ее знакомых, был, например, Эдуард Бранли, чьи исследования стали основанием для изобретения радио. Более того, она являлась сторонницей Дрейфуса и даже выступала в его защиту при встрече с германским кайзером Вильгельмом II. У нее был прекрасный вкус, к тому же она заказывала свои наряды у лучших портных — Уорта и Фортуни. В умении одеваться в столице моды Париже с ней могли поспорить только ее собственные сестры: графиня Караман-Шиме и мадам Тинан. Загадка тем не менее остается неразрешенной: в парижском свете было множество дам не менее красивых, богатых, именитых и остроумных, чем графиня. И тем не менее именно ее появление на любом светском рауте становилось настоящим событием, именно ее, всегда приходившую последней и уходившую первой, с таким нетерпением ждали даже в самом избранном кругу.

Блестящие светские выходы графини прячут другую, менее благородную сторону ее существования. Красивую и эгоцентричную Элизабет де Караман-Шиме разрушенные финансы ее семьи заставили выйти замуж за графа Анри де Греффюля. Несмотря на то что она превосходила мужа происхождением, этот богатый наследник банкиров в семейной жизни был невыносим: он не только изменял своей супруге, но и тиранил ревностью, требуя, чтобы она возвращалась со светских раутов не позднее полуночи. Если же Элизабет и ее сестра опаздывали, то на следующее утро он приказывал слугам не подавать им завтрака. Кроме того, по воспоминаниям Фердинана Бака, граф завел порядок, по которому его собственные близкие друзья и друзья графини должны были составлять два непересекающихся круга. Его доверенным лицам не позволялось сближаться с графиней; тем же, кто был вхож к Элизабет, был закрыт доступ в число конфидентов графа. Такое разделение сфер влияния было довольно просто организовать в жилище семейства Греффюль, которое занимало на улице Д’Асторг два особняка, связанные между собой системой галерей.

Элизабет де Греффюль прославилась не только своей необыкновенной красотой, но и исключительной самоуверенностью, граничившей с сумасшествием. С этой точки зрения она могла бы дать фору и своему кузену. Она решилась даже написать автобиографию, которая должна была стать восхищенным «гимном себе». Но прежде чем приняться за работу, она пожелала спросить совета у одного из своих друзей-литераторов. Она послала несколько страниц своих писаний Эдмону де Гонкуру, который, удивленный самовлюбленностью графини и уверенный, что такое издание могло бы только повредить Элизабет во мнении публики, категорически рекомендовал ей избегать обнародования. К сожалению для биографов, графиня последовала совету, а потому известно лишь, что в своей книге она хотела воспеть «безумную, сверхъестественную радость чувствовать себя красивой». Описывая свои посещения оперы, Элизабет де Греффюль рассказывала, что воспринимала всю присутствующую на представлении публику как «толпу восхищенных поклонников», которые не сводили с нее глаз.

Среди многочисленных светских, иногда комических забот Пруст знакомится или ищет способа сблизиться с прототипами трех самых интересных персонажей своего романа «В поисках утраченного времени». Болезненное самолюбие Робера де Монтескью вместе с его интересом к искусству и чувствительностью придадут психологическую достоверность образу барона Шарлюса. Восхищение графа де Греффюля собственной женой и одновременно жестокость по отношению к ней создадут основу парадоксального образа герцога Германтского. Исключительная красота, самоуверенность и сложные отношения с мужем графини де Греффюль будут использованы Прустом для создания герцогини Германтской.

Называя этих персонажей светской хроники прототипами, отметим, что происхождение героев романа Пруста всегда напоминает ризому, корневую систему, распадающуюся на множество нитей: они собирают свои жизненные соки не из одного-единственного, но из множества источников, более или менее важных. Так, самовлюбленность и загадочное очарование графини де Греффюль станут тем каркасом, к которому присоединятся птичьи повадки графини де Шевинье, остроумие мадам Строс, а также элементы, позаимствованные у таких держательниц замечательных парижских салонов, как мадам Лемер, мадам де Кайаве и мадам Обернон.

Возвращаясь к снобизму Пруста, можно отметить, что, конечно, ему, буржуа сомнительного, с точки зрения такого сноба, как Монтескью, происхождения, трудно было проникнуть в круг парижской знати. В целом стать там своим он так и не сумел: быть приглашенным на праздник среди ста двадцати гостей еще не значит, что вам удалось рассеять высокомерное недоверие Сен-Жерменского предместья. Однако позиция постороннего имеет не только недостатки, но и преимущества. Пруст оставался для света чужим, а значит, мог смотреть с определенной дистанции на то, что другие, имевшие более престижных предков, просто не замечали. Происхождение Пруста соединяло так много противоположностей, что позволяло ему, с одной стороны, быть способным понять доминирующую вокруг него культуру, а с другой — оставаться вне ее, находиться на периферии. Действительно, он навечно застрял между католиками и иудеями, между провинциалами и парижанами, между буржуа и аристократами, между болезнью и здоровьем, между мужественностью и женственностью. Для него были открыты все сферы, и ни в одной он не чувствовал себя полностью своим. Именно благодаря этой двойственности Прусту удалось соединить в своем романе поэтическое восхищение парижским светом с дотошностью гигиениста, подмечающего источники инфекции за ослепительными золотыми фасадами.

По совету своего нового друга Робера де Монтескью летом 1893 года Пруст отправляется в Санкт-Мориц — один из самых престижных европейских курортов в Швейцарских Альпах, в Ангадине. Вместе с ним едет его однокашник по лицею Кондорсе и будущий писатель Луи де Ласаль. С середины XIX века Санкт-Мориц привлекает светское общество Европы благодаря своим термальным источникам, озеру, прекрасной погоде (более 300 солнечных дней в году), а также казино и дорогим отелям. Пруст очарован окрестностями курорта, которые вызывают у него ассоциации с Вагнером: озера зеленого цвета, напоминающие драгоценные камни, окружены хвойными лесами, в которых, кажется, живут валькирии и бродит Лоэнгрин.

Пруст встречает на курорте своих парижских знакомых — семейство Эфрусси и Фульд. Мадам Леон Фульд и ее дочь Элизабет сближаются с ним настолько, что встречаются практически каждый день. Он сопровождает их на прогулках и развлекает приятными беседами. В своем дневнике Элизабет запишет, что у Пруста «огромные черные бархатные глаза, густые и слишком длинные черные блестящие волосы», а одна из прядей постоянно падает на «бледный, болезненный лоб человека, редко проводящего время на свежем воздухе». Странный костюм из твида рыжего цвета, напоминающего по цвету шкурку белки, хотя и кажется Элизабет смешным, но не более чем другие экстравагантные наряды, которые она видела на Прусте в Париже. Однажды она встретила молодого человека в трех плащах, надетых один поверх другого, во время какой-то из следующих встреч пуговицы его манишки были разного размера. По мнению Элизабет, Пруст — интересный собеседник и чудак, за которым интересно наблюдать. В этом с ней совершенно не согласен ее отец, крупный финансист, который считает Пруста настоящим неудачником. Увлечения Пруста литературой кажутся ему абсурдными. По его мнению, Пруст не более чем бездельник, пытающийся набить себе цену разговорами об искусстве.