Чтение онлайн

— Их войска разрознены, корпуса находятся в беспорядке, австрийцы не встают так рано…

Но всё же он вынужден согласиться с мнением маршала: сражение уже проиграно. С удручённым видом он приказывает отступить.

И только с этого дня, а никак не ранее, можно представить и описать Нея, как это сделал Месонье, [93] верхом объезжающим поредевшие ряды своих солдат, мрачным взором окидывающим горизонт, где нет и признака славы и надежды. В собственных глазах его честь не запятнана. Не он ли продолжал сражаться до последнего каре своих храбрых солдат, закрепившихся у Торси-ле-Гран, рискуя быть раздавленным потоком вражеских войск? До конца он оставался достойным своей репутации командира, который никогда не сдаёт позиции, несмотря на преобладающие силы противника, артиллерия которого пробивает в его рядах невосполнимые бреши. Сейчас он думает и о собственной судьбе. Нужно спасти то, что ещё может быть спасено! Один и тот же вопрос мучает его: если Император падёт, падёт ли вместе с ним и он? Но Наполеон упорствует, и когда после мрачного молчания он обращается к маршалам, то лишь для того, чтобы ознакомить их со своими новыми дерзкими планами, отдать новые приказы. Теперь Ней, как и все маршалы, непосредственно сталкивающиеся с жестокой реальностью, возражает, вставляя свои «но», «если» и «так как». «Распоряжения Его Величества предписывающие мне атаковать Витри, с тем чтобы ускорить сдачу находящегося там неприятеля, с учётом средств, которыми мы располагаем на месте, представляются нереальными», — пишет он 23 марта. {334} Вынужденный обойти Витри, Наполеон приказывает искать брод на Марне. Он допускает различные варианты развития событий: начать атаку, быть атакованным или увлечь австро-русские войска на восток.

27 марта, Мароль, деревня, находящаяся перед Витри. Наполеон созвал маршалов, чтобы ознакомить их с полученной депешей. Нужно прочесть её несколько раз, чтобы поверить: Мортье и Мармон разбиты наголову при Фер-Шампенуазе. Их поражение открывает путь на Париж. На лицах военачальников вялость и безнадёжность, за исключением Наполеона. Он задаётся вопросом, не лучше ли забыть о столице и отойти в Лотарингию, чтобы там набраться сил и поднять народные массы, как предлагает Макдональд? Сдать Париж! Вялость исчезает с лиц Нея и Бертье — об этом не может быть и речи. Думают ли они о своих семьях или об оставленном имуществе? Нет, вместо того чтобы поднимать крестьян на востоке страны, Наполеон решает спасти Париж. Форсированным маршем он пойдёт к городу и нападёт на врага с тыла. Следуя советам Нея и Бертье, Император выбирает дорогу через Труа и Фонтенбло. Безусловно, путь через Куломье короче, но тогда придётся идти через разорённые места и форсировать Марну.

Именно в Фонтенбло и развернутся драматические события.

Слишком поздно! На почтовой станции Кур-де-Франс, в двух часах езды от столицы, генерал Бельяр объявляет Наполеону о капитуляции Парижа. Продолжит ли Император сопротивление? Ней тысячу раз задаёт себе этот вопрос. 2 апреля, на пути в Фонтенбло, он встречает министра иностранных дел Коленкура, возвращающегося из Парижа. Последний крайне огорчён. Из разговора с министром Ней узнает, что его неоднократно вежливо и корректно принимал русский царь, но царь категорически отказывается вести переговоры с Наполеоном. Это конфиденциальное сообщение пугает Нея, который осознаёт: Император полностью теряет контроль над событиями. Сенат проголосовал за его отречение; Талейран ратует за Бурбонов. Коленкур первый в присутствии Наполеона произносит слово «отречение». Ней же позволил себе только шепнуть адъютанту Левавассёру: «Его заставят отречься!»{335}

Император ещё не потерял надежду, он думает о последней попытке. С войсками, которыми он располагает и которые считает верными, Наполеон намерен идти на Париж и атаковать неприятеля. «Несбыточно!» — в один голос возражают маршалы. Никогда они не были так единодушны, как в эти страшные дни в Фонтенбло. 3 апреля Бертье приказывает Нею подвести свои войска к Эссону, а Наполеон приглашает его для разговора: «Если он будет откровенен, я смогу много узнать: он, безусловно, в курсе всего происходящего, все парижские интриги должны доходить до него через тестя и других родственников жены. Конечно, Талейран знает об этой возможности». В полдень во дворе «Белой лошади» появляется возбуждённый Император в своей знаменитой треуголке, надетой несколько набекрень. Он пришёл, чтобы провести смотр войск. Маршалы столпились внизу перед ступенями крыльца. Находящийся в нервном ожидании Ней выпрямляется, когда Наполеон кричит, обращаясь к солдатам: «Мы им докажем, что французы — хозяева своей земли!» Князь Москворецкий живо представляет себе солдатню, вооруженный народ и гибнущий в пожарах Париж. Состояние Нея передаёт его письмо Бертье от 15 марта: «Неужели судьбой ему предписано вечно воевать? Даже если Императору удастся выставить союзников из Парижа, где он остановится? Может быть, на Немане?»

4 апреля во время парада, когда солдаты, проходящие перед Императором, ревут: «На Париж!» — Ней голосом, который, случалось, звучал громче пушек на поле боя, кричит:

— Нас может спасти только отречение!

Он тут же пожалел о вырвавшихся словах. Император сделал вид, что не расслышал, но сразу же удалился в замок, опасаясь большего предательства, чем то, что случилось в Сенате. Он внимательно вгляделся в лицо каждого в своем окружении, чтобы понять, как следует поступить.

Наполеон ходит взад-вперёд по кабинету, где собрались сосредоточенные и молчаливые маршалы. Это Ней, Удино, Лефевр, Монсей, Бертье и Макдональд, к ним присоединился генерал Коленкур. Их семеро против повелителя, и это не слишком много. Легенда описывает происходившее как 18 брюмера наоборот. Людям с воображением сцена напоминает трагедию времён античности, когда восставшие преторианцы вторглись в жилище Цезарей, чтобы завладеть императорской порфирой. Сегюр, не очень добросовестный литератор, что бы о нём ни говорили, старательно и прилежно описал «агонию Фонтенбло». Сам Ней дал пристрастный рассказ, заботясь о том, чтобы предстать в глазах роялистов маршалом, который «спихнул» Наполеона с трона. Его свидетельства не дошли до нас, ведь наш герой не оставил мемуаров, но можно судить о его позиции по документам историков первой Реставрации, опубликованным в 1815 году. Альфонс де Бошан рисует Нея таким злобным, что Наполеон должен был бы пролить реки слез. Граф де Монгайар, двусмысленная фигура контрреволюции, утверждает, что Ней отличался особым упорством, требуя отречения Наполеона. У него хватило дерзости положить руки на эполеты Императора, сдавливая его плечи, объясняясь при этом жёстко и угрожающе.{336} На полотнах Бушо и Берн-Белькура мы видим маленького, побеждённого Наполеона, сидящего в тесном и даже удушающем окружении стоящих маршалов. Это статные, высокие фигуры победителей, с гордыми лицами лидеров. В центре — Ней, преисполненный удовлетворения.

Чтобы лучше представить происходившее, достаточно обратиться к «Мемуарам» Коленкура и Макдональда — участников событий, развернувшихся в Фонтенбло. При этом нужно учитывать, что они оба могли — что вполне объяснимо по-человечески — преувеличивать собственную значимость. Что Ней вёл себя грубо и агрессивно по отношению к Наполеону — в это мы легко можем поверить, ведь он никогда не отличался ни особым послушанием, ни деликатностью. Но он так сильно боялся Императора, что представляется маловероятным, чтобы он нанёс ему прямое оскорбление. Эйме, адъютант Нея, находившийся в Фонтенбло, утверждает, что маршал в это время «не проявлял ни злости, ни ненависти»{337}.

Вначале Ней убеждал Наполеона, что остаётся преданным его династии. Он даже не думает отказываться от клятвы на верность Империи, но он также не собирается настаивать на своем презрении к Франции, существовавшей до 1789 года. По его мнению, отречение должно произойти в пользу Римского короля, но ни в коем случае не о возвращении Бурбонов. «Аристократы быстро напомнят моим сыновьям, что их отец был лишь крестьянином, рядовым гусаром из полка генерал-полковника». Император тут же перечисляет трудности, связанные с его отречением и регентством Императрицы до совершеннолетия Наполеона II: «Моя жена и мой сын не продержатся и часа, наступит анархия, и через две недели у власти окажутся Бурбоны».

Между Неем и Наполеоном началась неприкрытая борьба, настоящее сражение, в которое они вступили с решительностью военных. Теперь князь Москворецкий в отношениях с Императором хотел выглядеть столь же непреклонно, как во время атаки неприятельских редутов. Поддержанный другими маршалами, которые разделяли его взгляды и стремление уберечь Париж от судьбы Москвы, Ней пускается в словесный поединок и даже позволяет себе нападки, когда он почти не контролирует себя, тем более что от него не ускользает обескураженность Императора. «Армия подчиняется мне!» — восклицает Наполеон. Ней в том же тоне возражает: «Сир, армия подчиняется генералам!» Затем, испуганный собственной дерзостью, маршал добавляет: «Не беспокойтесь, мы не будем устраивать заговоры, как в Петербурге», — намекая на дворцовые убийства в России. На наш взгляд, речь идёт об апокрифических высказываниях, ни Коленкур, ни Макдональд не упоминают о них. Скорее всего, маршалы просто опускают глаза, но это уже само по себе означает оппозицию самодержцу. Можно предположить, что «мятежники», не имея возможности возразить вслух, отвечают на его распоряжения красноречивым молчанием. Им удаётся сломить Императора. Наполеон соглашается подписать акт отречения с определёнными условиями. Трижды переписанный акт предусматривает передачу прав сыну, а регентство — Марии-Луизе.

Несмотря на раздражение, растерянность и страх, Ней ещё не был готов к политической измене. Нужный путь ему был указан в Париже, куда он с Коленкуром и маршалом Макдональдом был послан Наполеоном в качестве полномочного представителя, который должен был передать Александру акт отречения. «Остерегайтесь Талейрана, — напутствовал Коленкура Император, — он озабочен только личными интересами. Он постарается обмануть Нея, будьте внимательны, так как амбиции маршала могут стать причиной глупостей, если у него появится надежда на важную роль в новом правительстве. Он ничем не связан, никто не может сказать, что маршал сделает через час». Неужели для защиты будущего режима нельзя было назначить более подходящую фигуру? Император объясняет свой выбор: «Для сражений мне будет его не хватать, он, безусловно, самый стойкий из моих маршалов, но, будучи одним из самых заметных людей в армии, оставаясь военачальником, вызывающим доверие многих офицеров и солдат, он, со своим весомым мнением, окажется более полезным, чем кто-либо другой, в ходе переговоров, конечно, при условии, что пойдёт по правильному пути». Скептически относясь к миссии, порученной этим комиссарам, Наполеон не назначил бы Нея своим полномочным представителем, если, как утверждают некоторые, отношения с маршалом были бы откровенно враждебными.

А вот пример полного отсутствия такта у Нея. Перед тем как уехать в Париж, он опять попросил у Наполеона денег. Император ответил, что располагает лишь небольшими средствами, которые нашёл в Фонтенбло, но при этом пообещал пятнадцать тысяч франков. Ней их получит… после того как сообщит Талейрану, что переходит на сторону Людовика XVIII!{338}

У русского царя ещё нет твёрдого мнения о будущем режиме во Франции. Эта неопределённость предоставляет шанс переговорщикам Наполеона. К сожалению, измена маршала Мармона смешивает все карты. В Эссоне три полномочных представителя узнают, что герцог Рагузский начал самостоятельные переговоры с союзниками. Мармон пытается их успокоить, утверждая, что всё происшедшее теряет силу, так как отречение меняет ситуацию. Решив действовать заодно с ними, он едет в Париж.

5 апреля, половина двенадцатого. Послы обедают у Нея. Его особняк находится поблизости от штаб-квартиры царя Александра. Коленкур и Макдональд внимательно смотрят на князя Москворецкого, умалчивая, безусловно, о том, что напишут позже. Как и следовало ожидать, перед Александром он проявил себя очень неумелым дипломатом, слишком нервничал, импровизировал, чем ставил коллег в затруднительное положение. В частности, он довольно неуклюже делал акцент на амбициях, жажде славы и ослеплении Наполеона. Его мнение, даже если бы оно было полностью справедливым, представляется совершенно неуместным в речах, призванных показать все преимущества регентства для обеспечения внутреннего спокойствия Франции и безопасности Европы. Ней доказывал, что армия, вся целиком, скорее погибнет, чем согласится принять суверена, которого она не выбирала. Нужно признать, что страсть и убеждённость, с которыми он пытался внушить это царю, произвели на последнего большое впечатление. Но Коленкуру кажется, что такие словесные излияния ни к чему хорошему не приведут. Например, неужели Александр не заметит разрыв между армией и её вождём? Но все-таки есть несколько хороших новостей, пролившихся бальзамом на сердце: прибытие в Париж полномочных представителей заставляет вздрогнуть Сенат — две тысячи белых кокард [94] исчезают со шляп. В салоне маршала Нея появляется Мармон с перекошенным лицом, едва способный вымолвить слово.