Чтение онлайн

— Это возврат Революции!

Капелль посоветовал Нею отступить к Шамбери, так как швейцарцы, по его мнению, готовы прийти на помощь королю. После таких слов Ней вскипел:

— Если иностранцы вступят на французскую землю, все французы встанут на сторону Бонапарта!

Маршал не осмелился признаться Капеллю, как, впрочем, и никому другому, что с этого момента он считал себя проигравшим, что он погубил себя, заявив, что для поднятия духа армии Людовику остаётся лишь приказать нести себя на носилках впереди войск. Думая о непреодолимых трудностях, он с отчаянием воскликнул:

— Я не могу голыми руками задержать море, возвращение Бонапарта докатится до Камчатки!

Сон не облегчил состояние маршала. Задул ветер 1793 года. Ней ощущает желание народа перевешать знать. Ему сообщают о революционном подъёме, вызванном приходом Наполеона в Гренобль и в Лион, о волне, распространившейся по всей стране. Народные выступления в духе якобинцев заставляют маршала думать, что Наполеон готов стать «народным Императором». Ней понимает, что бонапартистский поток всё сметёт на своем пути. Как командовать армией, которая только и думает о том, чтобы обратить оружие против тех, кого она призвана защищать. Следует сравнить слабоволие Нея с благородным поведением Макдональда, который честно и последовательно оставался верен присяге до отъезда короля. Но для Нея мысль о противодействии воле народа неприемлема. Он полагает, что эта воля освобождает его от присяги, данной Людовику XVIII. Как всегда строптивый, Ней сильно озабочен своей честью, которой каждый военный человек, достойный такого звания, придаёт большое значение. Той страшной ночью маршал старается понять, в чем заключается его долг. Он всего лишь солдат, происходящее выше его понимания. Гордость во многом определяет его решение, как, впрочем, и личные интересы. Ни пушки, ни армии противника не могли заставить его отступить, так неужели непредвиденный политический оборот вынудит его повернуть вспять, как Макдональда на мосту Гильотьер? Или он разобьёт Императора, или примкнёт к нему. Третье исключено! Не может Храбрейший из храбрых возвратиться к королю и, припав к его ногам, признаться в собственном бессилии. Для него, обвинявшего графа д’Артуа в беспечности в Лионе, это невозможно. Он всё ещё надеется сохранить за собой главную роль. Несмотря на торжественное обещание, данное Людовику XVIII, Ней полагает, что смог бы покинуть Бурбонов, если бы был уверен в добром к нему отношении Императора. Он воображает, что поставлен перед корнелевским выбором между страстными чувствами по отношению к народу и долгом перед королём. В действительности, его уровень ответственности предполагает только один выбор — выбор между честью и оппортунизмом. У Нея есть безотказный метод для оправдания собственного предательства, который он год назад использовал против Императора: маршал преувеличивает ошибки того, кому намерен изменить, чтобы не замечать собственных. Остаётся признать, что он переходит в другой лагерь в самый удобный для себя момент. Чего ещё можно ожидать от старого генерала Революции, который не сгорел от стыда, становясь под белое королевское знамя? Чего ожидать от князя Москворецкого, который без малейших угрызений принял смену режима в 1814 году? Наполеон не знает, чему он больше обязан — безрассудности своего прежнего соратника или его непостоянству. Когда имеешь дело с Неем, следует быть готовым к любым неожиданностям. С этой бомбой Императору следует обращаться с предельной осторожностью. Он предписывает генералу Бертрану: «Польстите ему, но не слишком, иначе он подумает, что я боюсь его, и заставит себя упрашивать».

Малейший шум заставляет Нея внимательно прислушиваться к происходящему за дверями. Может быть, это новости из Парижа или Лиона, от короля или Императора? Постучав в дверь, входят переодетые в гражданскую одежду офицеры, это эмиссары Наполеона, Ней мгновенно их узнает, но никогда и никому он не назовёт имён. Ней степенно подходит к гостям, скрывая свои чувства и сомнения. Император написал ему приветливую записку, в которой говорится, что если Ней перейдёт на его. Императора, сторону, то тот примет его, как на следующий день после сражения при Москве-реке. Гонцы передают также письмо от Бертрана, утверждавшего, что вся Европа ожидает возрождения Империи, что мирный успех Наполеона обеспечен, и если Ней будет бороться с ним, то на него ляжет ответственность перед Францией за развязанную гражданскую войну и за пролитую кровь. Среди переданных документов был также приказ выступать, подписанный Наполеоном, как будто Ней всё это время оставался под его началом.

Ошеломлённый изложенными взглядами Наполеона, вдохновлённый знаменем добровольцев II года, поднятым против королевской власти, маршал бросается навстречу событиям, как он бросался в битвы: да здравствует Император!

Выбор сделан!

Ней повторяет себе, что нельзя было допустить братоубийственной войны лишь для того, чтобы сдержать обещание, данное королю, тем более что сейчас стало ясно: это обещание невыполнимо. Без всякой пользы он мог бы попытаться организовать сопротивление, но он не располагал соответствующими средствами, теперь в этом не было сомнений. Правдивый Лекурб скажет ему: «Что, по-вашему, мы могли сделать, если солдаты не хотели воевать?» При таком антироялистском настроении войск маршал Ней видит только один выход — переход на сторону Бонапарта. Здесь как раз он и заблуждается. Он взял на себя обязательства перед королём, поэтому из соображений чести он не должен был вмешиваться в происходящее, но такт и чувство меры никогда его особо не обременяли. В новой ситуации, созданной Наполеоном, находилось место и для маршала. Было бы величайшим упущением не принять участие в полёте Орла. Попытки самооправдания не приносят успокоения. Отмечено ли страданием лицо маршала? Только его глаза выдают невыносимую муку, которая, видимо, имеет как физические, так и моральные причины. На суде он будет утверждать, что в тот день ясность рассудка покинула его. Ещё вчера он гордился своей ролью, сыгранной в Фонтенбло, ролью спасителя короля. А сегодня он должен сделать свой окончательный выбор, который сметёт трон Бурбонов, как ничтожную соломинку. Какое впечатляющее предательство по отношению к недавним невоздержанным речам в Тюильри! Ней чувствует раздвоение: как будто он, с виду живой и действующий человек, умер внутри. Импульсивность его поступков — это своего рода освобождение.

Решение принято, и маршалу остаётся только убедить солдат и офицеров. Ней отказывается от сна. 14 марта 1815 года он ожидает рассвет, составляя воззвание, которое прочтёт, обращаясь к войскам. На суде он скажет, что не является автором текста, что воззвание «прислано Бонапартом через специального агента, офицера Гвардии». Многочисленные историки изучали документ, одни видят стиль Наполеона, другие — Нея. Знакомясь с напыщенными фразами, хочется всё же приписать авторство маршалу. Как бы там ни было, с момента публичного прочтения воззвание становится произведением Нея.

В 5 часов Ней показывается на пороге своего номера. Бледный от бессонницы, с вылезающими из орбит глазами, он советуется с двумя помощниками генералами Бурмоном и Лекурбом. Первый — старый шуан, [101] второй — бывший сподвижник Моро, вычеркнутый из рядов офицеров после его изгнания. И тот, и другой — известные антибонапартисты. Ней объясняет им, что считает бессмысленным вооружённое сопротивление триумфальному возвращению Наполеона. Собеседники ошеломлены! За недостатком аргументов, в борьбе с собственными внутренними противоречиями, Ней повышает голос и оправдывает свое решение якобы существующим заговором: «Всё давно решено. Ещё три месяца назад мы обо всём договорились». Бурмон и Лекурб категорически не согласны, они отказываются предать короля. Позже Ней обвинит Бурмона, что тот согласился переметнуться, заявив, что нужно перейти на сторону Бонапарта, так как «Бурбоны сделали слишком много глупостей». Существует веское свидетельство против Бурмона: Савари утверждает, что в Лон-ле-Сонье один офицер застал Бурмона у Нея за работой над тем самым знаменитым воззванием. Нет сомнений, что Бурмон вёл себя двусмысленно. Стараясь избежать прямого столкновения, он, тем не менее, совершенно искренне был против решения маршала. {364} Что касается Лекурба, то его письмо Нею от 16 марта показывает, что он не был настолько враждебен Бонапарту, насколько принято считать, хотя генералу не были чужды угрызения совести: «Передайте Императору, что, если я буду освобождён от клятвы, моё сердце и моё оружие будут принадлежать ему. Тогда я смогу защищать и отечество, и лично его. <…> Но в данный момент я не могу примкнуть к первым перешедшим на его сторону, я должен следовать принципам чести и долга. Подождите, пока я освобожусь». {365} Налицо более достойная реакция по сравнению с поведением Нея. Таким образом, Лекурб, как и Бурмон, не имел категорических возражений против перехода на другую сторону, видя в этом последний шанс для себя. Но позже они откажутся от поддержки своего начальника, возложив на него всю ответственность.

Башенные куранты Лон-ле-Сонье отбивают 10 часов. Войска Нея готовятся к параду. После барабанной дроби наступает тишина. Сейчас, несмотря на сомнения, следует произнести нужные слова, чтобы покончить с неопределённостью, чтобы убедить войска. Ней должен превозмочь тревогу и неуверенность, царившие в душе, ведь он не выполнил свой долг, нарушил своё слово. Крупное лицо маршала с волевой челюстью застывает, как непроницаемая маска. Мысли ещё не превратились в слова. Перед ним четыре пехотных батальона и шесть кавалерийских эскадронов. Он вглядывается в лица солдат и вспыхивает быстрее, чем сухая трава.

— Дело Бурбонов погибло навсегда! — зычным голосом прорычал он.

Долго сдерживаемый клич одновременно вырывается из всех глоток:

— Да здравствует Император! Затем следует второй залп маршала:

— Законная династия, принятая французским народом, возвратит себе трон. Только император Наполеон должен править нашей прекрасной страной. <…> Миновали времена, когда нации управлялись режимами, действовавшими на основе нелепых предрассудков и правил, когда попирались права угнетённого народа. <…> Не раз я вёл вас к победе, так следуйте за мной и сейчас! Мы примкнём к бессмертной фаланге, которая вместе с императором Наполеоном войдёт в Париж. Совсем скоро вы увидите Императора.

Под шум оваций и приветственные крики солдатские ряды ломаются. Каждый хочет приблизиться и дотронуться до Краснолицего, до его рук, шпаги, мундира. Охваченный волнением маршал обнимается с солдатами и даже с музыкантами. Под возгласы «Долой белую тряпку!» солдаты срывают белые кокарды с киверов и лилии с отворотов мундиров. И в том же порыве они достают из ранцев трёхцветные кокарды, спрятанные с момента возвращения Бурбонов. Ветераны стыдливо отворачиваются, чтобы скрыть наворачивающиеся слезы. Солдаты не скрывают своей радости в предвкушении встречи с Наполеоном, также бурно и искренне они выражают благодарность Нею, который, по их мнению, сделал выбор по зову сердца. Из атмосферы общего ликования выпадают поступки некоторых офицеров: полковник Национальной гвардии из Лон-ле-Сонье ломает перед маршалом свою шпагу, а полковник Дюбален подаёт в отставку. Тем, кто отказывается следовать за ним, Ней заявляет, что «предпочёл бы тысячу раз быть растёртым в порошок руками Бонапарта, чем быть униженным людьми, которые не нюхали пороху». При этом он надеется, что Наполеону удастся объединить нацию.

Наполеон! До встречи с ним Ней старается разобраться в своих противоречивых поступках. Без смущения он вспоминает горделивую радость, которую испытал в Лон-ле-Сонье, зачитывая воззвание, но он не забыл о чувстве неловкости, которое испытывал, когда признавался себе, что вновь капитулировал перед прежним повелителем, к которому больше не испытывал тёплых чувств. Сердце маршала сжимается, когда он составляет письменное оправдание, которое намерен вручить Императору. История не перестаёт бросать его из одного лагеря в другой. Ней ощущает себя орудием судьбы. Такую роль он считает своим долгом, которому следует, не рассуждая. Так Ней движется к катастрофе, считая свой выбор оправданным, примером жертвенности, как её понимали в античные времена.{366}

В 1884 году в маленькой деревушке Планшенуа, расположенной примерно в семи километрах к югу от Ватерлоо, ещё проживал девяностодвухлетний старик, который помнил аромат лукового супа, приготовленного им для маршала Нея накануне исторического сражения. Как реликвию старик сохранял пропуск, подписанный князем Москворецким. Пропуск был нужен для поездки за луком.{367} За исключением истории с супом этот долгожитель ничего не смог вспомнить, хотя и был свидетелем кровавого сражения, в котором ничего толком не разобрал кроме момента окончательного разгрома. Точно также миланец благородного происхождения Фабрицио дель Донго, герой Стендаля из «Пармской обители», видел только конец битвы. Молодой человек во власти мыслей о славе и о свободе, был «охвачен детским восхищением» при виде маршала Нея, отдающего приказы среди свистящих ядер, взметавших тучи земли, среди стонов и криков раненых.