Чтение онлайн

— Я не поеду за обещанной суммой, — цинично заявляет он, — заставляя Макдональда вздрогнуть от подобной наглости.

Ошеломлённый этими словами, герцог Тарентский сухо отвечает:

— Это я не имею привычки получать такие компенсации, а тем более их просить, — намекая на пятнадцать тысяч франков, — и авансов я не получал. Лично я останусь верным своему долгу и выполню все обещания, данные Императору, все мои обязательства перед ним.

21 апреля Ней пишет генералу Фриану, что один офицер пересказал ему содержание речи, произнесённой Наполеоном перед отъездом на Эльбу перед Старой гвардией, которая не стеснялась своих слёз. Ней не комментирует это прощание, несмотря на остроту сказанных слов. Он предпочитает подробно описать «великолепный приём», данный маршалами на заставе Клиши в честь герцога Беррийского. Ней рассказывает о событии, как будто речь идёт о возвращении в семью исчезнувшего кузена. Интересно, знал ли месяц назад маршал его имя или подозревал хотя бы о существовании этого племянника Людовика XVIII? 23 апреля, когда Наполеон ужинает в одиночестве на пути в Лион, Ней устраивает шикарный бал в своем особняке на улице Лилль. За несколько дней маршал превратился в ревностного роялиста. Своё политическое прошлое он намерен перечеркнуть одним росчерком пера. Особенно красноречиво выглядит его поведение на одном изысканном вечере у мадам де Суза, где Шарль де Флао исполняет республиканские песни. При первых тактах революционной музыки маршал Ней с супругой покидают собрание.

Беззастенчиво Ней разыгрывает карту Людовика XVIII. Князь Москворецкий вспоминает Наполеона, который держал его в узде, постоянно отводя маршалу место подчинённого. В круговороте больших исторических событий, которые всю жизнь предопределяли его судьбу, он может гордиться тем, что отныне играет роль защитника, а не прислужника короля, который, по его детским воспоминаниям, существовал в недостижимых сферах. По салонам гуляет анекдот: когда принц Генрих Прусский позволил себе повысить голос в присутствии Людовика XVIII, Ней заметил ему, что вообще-то не принято, чтобы прусский принц подобным тоном говорил с королём Франции.{341} Имеющий уши да услышит. Ней выражает свою преданность королевской семье и свое «искреннее и живое» негодование по отношению к тем, кто виновен в смерти несчастного Людовика XVI.{342}

Его ещё мучает некое раздражение, он не может оставаться равнодушным к тому, как его рисуют другие. Всю жизнь Ней был чувствителен к разговорам о себе. Для встречи с королём взволнованный Ней вместе с другими маршалами прибывает в замок Компьена. У короля хватило здравого смысла отдать должное военной репутации нашего героя. С этого момента Ней переполнен гордости, как в самые счастливые дни Империи. В свою очередь, Людовик XVIII весьма символически подтверждает его титулы герцога Эльхингенского и князя Москворецкого. Быть обласканным наследником восьмивековой монархической династии — разве можно мечтать о большей чести!

В мае 1814 года Ней находится в Кудро, где он с удовольствием принимает полковника Жирара. После разговоров о десяти кампаниях, в которых участвовали оба — неиссякаемый источник воспоминаний, — беседа переходит к недавним политическим событиям. Князь Москворецкий подробно рассказывает о прибытии в Париж 12 апреля Месье, [95] брата короля, гордо восседавшего на белой лошади, необычайно импозантного, украшенного белой кокардой, которая в некотором смысле должна была быть оскорбительна для генерала революционных войн, но не для нынешнего маршала Нея. Ней признается, что был удивлён приёмом парижан, которые с энтузиазмом размахивали самодельными белыми знамёнами. [96] После краткого и незначительного приветствия Нея, адресованного Месье, Ней был растроган грянувшей «Domine salvum fac Regem», [97] подхваченной тысячей голосов в Нотр-Дам, у всех присутствующих на глаза навернулись слёзы. {343}

29 апреля в Компьене имела место церемония, которую в определённом смысле можно рассматривать как возведение на трон Людовика XVIII — короля-подагрика на дрожащих ногах, в красных бархатных гетрах с золотой шнуровкой, какие были в моде у старых английских аристократов. Ему были представлены высшие военачальники Наполеона — девять птенцов, ставших орлами в отсутствии повелителя: Ней, Макдональд, Серюрье, Брюн, Бертье, Монсей, Виктор, Удино и Мармон. Из-за подагры король не мог самостоятельно передвигаться, но, вместо того чтобы опереться на офицеров свиты, он сразу же ухватился за руки Нея и Макдональда. «Я хотел бы всегда опираться на вас, — с достоинством заявил им потомок Генриха IV, — вы всегда были настоящими французами, надеюсь, Франции больше не понадобятся ваши шпаги. Но если когда-нибудь — не приведи Господь — нам опять придётся обнажить оружие, я всегда буду с вами». В замке Компьена Нею поручено командовать гвардейским караулом, что даёт ему право на почётное место за столом; он сидит рядом с королём. Пока Людовик XVIII осыпает его изысканными комплиментами, что окончательно покоряет маршала, тот, в свою очередь, советует суверену приблизить Императорскую гвардию непосредственно к своей августейшей особе, что было бы знаком признания для всей армии. Людовик обещает подумать об этом предложении. Наполеон же позже заметит, что если бы король последовал данному совету, то «его нога никогда больше не ступила бы на французскую землю».{344}

Захваченный собственным рассказом об этих исторических днях, Ней предлагает полковнику Жирару должность су б-лейтенанта в лейб-гвардии короля. [98] Жирар, не раздумывая, отвечает, что эти роты будут составлены из дворян, поэтому ему, человеку плебейского происхождения, среди них не место. Ней возражает:

— Такому солдату, как Вы, который десять лет воевал как офицер моего штаба, всюду место. Если бы король знал Вас, как знаю я, он пожелал бы, чтобы его охраняли только такие люди.

Разговор с маршалом произвёл настолько сильное впечатление на Жирара, что через какое-то время ему приснится сон, где он увидит Нея, в парадной форме, с жезлом командующего в руке, парящего над плотным облаком. Вдруг облако темнеет и становится чернильно-чёрным. Жирар просыпается, увиденное во сне перекликается с другим сновидением, предшествовавшим катастрофам в Испании и России, с другим похожим сном, предсказавшим драматический конец наполеоновского господства в Европе.{345}

Страх падения заставляет маршала Нея всеми способами укреплять свое положение. Особенно его беспокойство усилилось после встречи в Тюильри со знатью, вернувшейся из эмиграции. Эти люди были готовы на любые дерзкие поступки, с нетерпением ожидая возрождения этикета и версальских привилегий. Главных маршалов награждают крестом ордена Святого Людовика и креслом в палате пэров, двумя «безделушками», которыми располагал Людовик XVIII, чтобы подтвердить любезные слова, произнесённые им в Компьене. Помимо этого Ней получил место командующего корпусом королевских кирасиров, драгун, егерей и шевольжеров Франции. 21 июня 1814 года он назначен командующим 6-м военным округом в Безансоне, что нисколько не уменьшило его огорчения, когда он не обнаружил своего имени в списке военных членов временного правительства. Как ещё он мог добиться, чтобы было забыто его простонародное происхождение, которое выступало противоречием двум титулам, присвоенным за военные победы. Не потому ли он замечает в письме военному министру генералу Дюпону, что его титулы герцога и князя должны обязательно приводиться в каждом письме министерства, адресованном ему. «Важность, которую я придаю сохранению этих титулов, — это не просто каприз. Я был их удостоен в разные эпохи, что подтверждается отдельными свидетельствами, к титулам прилагаются самостоятельные дотации. Один титул унаследует мой старший сын, другой достанется второму сыну. Чтобы не лишить никого из моих детей этой части наследства, я должен настаивать на их сохранении в соответствии с заявлением короля от 2 мая, а также согласно Конституционной хартии».{346}

28 августа 1814 года Ней пишет свояку Жану-Клоду Монье, что подумывает о получении для него титула барона, «чтобы два ваших сына унаследовали его, так как при монархическом правлении это облегчает продвижение как на гражданской, так и на военной службе».{347}

В сентябре Месье отправляется в поездку по Франции, чтобы пробудить роялистские настроения среди населения. На пути в Лион Ней сопровождает Месье и при этом проявляет такое рвение, что шокирует как откровенного роялиста графа Ларошфуко, так и Рамбюто, в прошлом — камергера Наполеона, а при Реставрации — префекта департамента Луара. По его мнению, «свою преданность королю Ней преувеличивал до такой степени, что считал почти оппозицией наше простое и лояльное отношение к режиму»{348}.

Чтобы быть уважаемым, нужно быть достойным. Сколько было сказано об «эмигрантской клике», которая вела себя так, словно никакой Революции никогда и не было, будто Наполеон и не существовал вовсе. Ней и ему подобные первыми, игнорируя всякое понятие о такте, полностью отрицали целый период собственной жизни, благодаря которому, как ни парадоксально, они стали послами свободы и равенства. Эти персонажи, дающие клятвы и бесстыдно их нарушающие, эти флюгеры без твёрдых принципов, не стали ли они сами жертвами собственного политического непостоянства? «Что можно сказать о поступках людей, сегодняшнее поведение которых, также как их слова и письменные выступления, находятся в полном противоречии с их недавним прошлым?»{349} Таким вопросом задаётся герцог Ришелье, блестящий губернатор Одессы, возвратившийся в 1814 году во Францию, чтобы занять место первого камер-юнкера — должность, которая ему доверялась при Людовике XVI. Это был человек умный, доброжелательный и миролюбивый, о чем свидетельствует его ходатайство в пользу князя Москворецкого, когда открылась ещё одна вакансия на такую же должность. «Ней — это единственный правильный выбор», — смело заявил он, но герцогиня Ангулемская возразила, и в конце концов пост достался герцогу де Роган — представителю старой знати.

Нею казалось, что он в милости при дворе, но он вскоре обнаружил, что это не так. Маршал столкнулся с холодностью, насмешками и даже издевательствами… Он часто размышлял: может ли у аристократов кончиться желчь? В Тюильри его супруга чувствует, как на неё смотрят, а ведь она надеялась, что память о мученическом подвижничестве её матери, горничной Марии-Антуанетты, откроет ей все двери. Казалось, дочка Людовика XVI герцогиня Ангулемская не помнила, что малышка Эгле Огийе превратилась в княгиню Москворецкую: на людях она называла госпожу Ней только по имени. Супруги Ней видят в этом попытку оскорбить их, хотя, возможно, речь шла о простой неловкости. К тому же тётка супруги маршала мадам Кампан потеряла свое место начальницы пансиона в Экуэн, и это несмотря на ходатайства Нея, который с первых же недель Реставрации настаивал на публикации хотя бы нескольких хвалебных строчек о ней в «Монитёре». Видимо, не мог представить маршал всю горечь обид герцогини Ангулемской, узницы Тампля, [99] вовсе не готовой распространить свое доброе отношение на тех, чьё имя слишком тесно связано с Революцией и Империей. 28 августа 1814 года по случаю дня Святого Людовика король даёт приём в ратуше. Среди тридцати шести приглашённых дам было только пять супруг маршалов или генералов, все остальные принадлежат миру Старого порядка. Элита Империи чувствует себя обиженной. Впрочем, в данном случае можно допустить, что супруга маршала Нея не была приглашена только потому, что в тот момент находилась не в Париже. Большое значение придавалось королевским ужинам. Об этом говорит тот факт, что в начале Ста дней первый вопрос Наполеона, заданный Нею: кого Людовик XVIII приглашал к своему столу? Во время одного из таких приёмов супруга маршала оказалась по соседству с княгиней де Леон, урождённой Монморанси. Последняя с ужасом обнаружила, что стены зала в Тюильри усыпаны вензелями «N» и наполеоновскими пчёлами.