Чтение онлайн

— Значит, десятку сбрасываешь?! — сообразил приказчик, и лицо его подобрело.

— Погодь, мил человек! Погодь… — покрутил пальцем хозяин перед носом приказчика. — Я к тебе с полным уваженьицем, а ты меня хочешь облапошить. Нехорошо! Так дело не пойдет… Десятку можно скостить, коли возьмешь два буфета. Хотя и не знаю, сумеем ли такой второй сделать: и теса сухого маловато, и мастер прихворнул. А ты — востер, сразу по локоть руку хватаешь. Тебе, мил человек, палец в рот не клади…

— Да уж не лыком шиты! — довольно усмехнулся приказчик. Он и вправду считал себя дошлым по части торговли. Слава богу, отстоял в лавке купца Симонова не один годок и знал, как сколотить копеечку. — Правильно говоришь, пальца в рот не клади — откушу. Вот только уваженьице твое ценю, потому и торг веду.

— Уваженьице в нашем деле — превыше всего. Мне иной и сотню отвалит за кушетку, ан нет к нему склонности — и не отдам! — бессовестно сочинял хозяин, и глаза его откровенно смеялись. — Не ндравится — и баста! Так случается и с буфетом…

Взъерошенный пес, громыхая цепью, подошел к хозяину и с интересом на него уставился. Широко зевнул, словно стыдился такого вранья, и развалился в пыли, раскидав лапы. Но напрасно пес пытался урезонивать хозяина, приказчику слова такие нравились — это и было тем самым уваженьицем, без которого хороший хозяин не мог продать вещи.

К мастерской подъехали подводы, груженные кругляком. Возчик соскочил с подводы и снял войлочную шапку. Поклонился и густым басом сказал:

— Товар привезли… Когда сгружать будем?..

Толстый пес приподнял голову и одним глазом посмотрел на возчика. Посмотрел и успокоился — подвода не въехала во двор, который он охранял, так зачем бегать и лаять?! Успеется, коли поближе подъедет. Закрыл глаза и захрапел под жарким солнцем.

И хозяин, и приказчик в душе осуждали возчика — сорвал торг, не дал получить полного удовольствия от продажи. Увалень проклятый, деревенщина…

— Куда прешь, безмозглый? Видишь, дело делается! — закричал хозяин и замахал руками. — Получи целковый и ступай в трактир, вернешься через часок — и будем разгружать… Вот народец, — сердито проговорил хозяин, и даже глаза перестали смеяться. — Давай, голубок, дело кончать. Клади сороковку, и баста!.. И уваженьице тебе оказал, и выторговал целый червонец — пора и честь знать…

Приказчик согласно кивал головой — действительно, пора решиться на покупку. Вещь — стоящая. И торговался так, что душа пела. Достал из глубокого кармана кошелек и, плюнув, швырнул на землю.

— Была не была… Где наше не пропадало!

Лицо хозяина расплылось в довольной улыбке. Он низко поклонился, пригласил за новой покупкой и бросил через плечо мастеровому, копавшемуся в досках:

— Поди, кликни ломового!

Потом хозяин старательно сосчитал деньги, рассматривая каждую бумажку на свет (боялся — не фальшивые ли?), и убрал в такой же глубокий кошель, как и у приказчика. Положил кошель в карман, защемил английской булавкой, чтобы не выпал нечаянно, и потерял интерес к приказчику. Даже глаза перестали улыбаться.

Наконец приказчик укатил с буфетом, украшенным деревянным виноградом.

Николай поднялся с лавочки и позвал в мастерскую Марию Петровну. За мамой пошла и Леля. Николай закрыл ворота и запер калитку.

Солнце стояло высоко, палило нещадно — пришло обеденное время. И все мастерские и лавчонки на окраине Саратова закрывались.

В мастерской Леля с интересом оглядывалась по сторонам. С хрустом ломались под ногами стружки, кольцами валявшиеся на полу. Стояли верстаки, присыпанные опилками. На токарных станках — древесная пыль. На них вытачивали спинки стульев с гнутыми ножками. У стен — большущие доски для просушки. Около досок — ящики со столярными инструментами. Воздух насыщен древесной пылью, затруднявшей дыхание, и запахом смолы. Места в мастерской много, и Леля вспомнила Катю. Вот бы хорошо здесь поиграть в прятки! Она с удовольствием давила скрученные кольцами стружки. Потом стала стружки собирать и, нанизывая одну на другую, делать гирлянду. Гирлянда получилась красивой. Подумав, решила сделать такую гирлянду и для Кати. И хитро засмеялась: гирлянду отдаст не сразу, а потом, когда хорошенько подразнит.

Мария Петровна с осуждением посмотрела на Лелю, словно читая ее мысли. Но вот она сделала несколько шагов и протянула руку хозяину с веселыми глазами:

— Здравствуй, Канатчиков! Ну и скрягой же ты стал — торгуешься хуже рыночного торговца!.. Откуда что берется?! И присказки, и ухватки… Да ты блестящий конспиратор! Молодец какой! Значит, сорок рублей отхватил?..

— С этим проклятым народом по-другому вести себя нельзя. Пока не поторгуешься до полусмерти — и товар не продашь. Более того, прослывешь плохим хозяином, да и попадешь у околоточного на карандаш. Сколько революционеров вызывали подозрение своей неумелой торговлей и проваливались! К тому же деньги не для себя собираю, а для революции. Вот и торгуюсь с утра до ночи… И плюю, и ругаюсь, и в пояс кланяюсь… Чего не сделаешь для пользы дела!

Мария Петровна слушала его внимательно и довольно качала головой: конечно, мелочей в конспирации нет. В городе недавно провалилась бакалейная лавка, служившая конспиративной квартирой, и все потому, что хозяева не умели обсчитывать да обвешивать. Полиция установила наблюдение, потом обыск… Нашли книги запретного содержания, которые можно было здесь приобрести. Лавка-то — всего лишь прикрытие, а интеллигенты с заданием не справились. Канатчиков, хозяин мастерской, хорошо узнал секреты торговли и обрядился не только в пиджак с фальшивой золотой цепью для часов, что считалось среди приказчиков высшим шиком, но и психологию и повадки их усвоил. Молодец… Конспирацию нужно понимать, только тогда она станет второй натурой.

В Саратов Канатчиков, как и Николай Соколов, прибыл из Петербурга. В столице он давненько находился на подозрении полиции. На Путиловском заводе началась стачка. Канатчиков выступил и призвал к свержению царя. Полиция пыталась его схватить, да рабочие укрыли. Сомкнулись и не подпустили к тому месту, откуда говорил Канатчиков. Но пришлось ему бежать из столицы в Саратов. На явке в Саратове он и познакомился с Марией Петровной Голубевой.

От раздумий Марию Петровну отвлек Шарик, толстенный Шарик, которого Канатчиков называл карикатурой на собаку. Пес безудержно лаял, стараясь обратить на себя внимание. Шарик охранял мастерскую. Во всяком случае для этого он был подобран под забором, очищен от репейников, налепившихся за время бездомной жизни, отмыт в пруду от грязи и посажен на цепь. Проволоку протянули вдоль забора. Шарику поставили конуру, крышу от дождя обили клеенкой. Натолкали в конуру солому на случай морозов. И поставили у входа ведерко с водой. Пей на здоровьице, коли устанешь от беготни по собачьим делам.

Раз в день ему выносили еду и оставляли у конуры. Днем и ночью он должен был сторожить мастерскую и сидеть на цепи. Так определил его жизнь Канатчиков. Но жить так Шарик не собирался. Действительно, несколько дней он болтался на цепи, уныло бродил по двору и облаивал каждого, кто входил во двор. Исключение делал только для Канатчикова. И Канатчиков возгордился — умная собака: хозяина признает. И все стали с уважением относиться к Шарику — не простая собака, а умная.

Шарик очень быстро постиг смысл этих слов. Люди думают, что только они изучают собак: нет, собаки тоже изучают людей и имеют точное представление о каждом. Одних любят, других не любят, третьих просто не замечают. Вот и Шарик разделил всех людей на три категории. К первым относил хозяев мастерской, с которыми ему приходилось постоянно сталкиваться, — Канатчиков, Николай Соколов и Воеводин. Хорошие люди, степенные: и еду принесут, и шерсть расчешут, и погулять отпустят. Особняком стояла Мария Петровна. Она не была хозяйкой. Шарик это понимал, но ее он просто любил. Любил, и все. И не за колбасные обрезки, без которых она не приходила в мастерскую. Нет, Шарик не считал себя таким корыстным. Было в ней что-то такое, что раньше он не встречал в людях. Каждый раз Мария Петровна посидит около Шарика, потреплет его за пушистую гриву и поговорит.

И поговорит не как другие — торопливо и свысока. Нет, уважительно и обстоятельно — и про жизнь спросит, и о себе кое-что расскажет, и попросит стеречь этих больших, но беззащитных хозяев. Людям кажется, что они сильные и без собак могут прожить. Нет, Шарик знал, что хозяева нуждаются в защите, и готов был защищать их до последнего вздоха. И Шарик ласково ворчал, обещая полной и усталой женщине быть верным и храбрым.

Канатчиков держал Шарика на цепи, чтобы доказать всем соседям, что он ничем не отличается от них. Зачем это требовалось, Шарик не знал, потому что в чужие тайны не лез. Нужно было, чтобы Шарик с громким лаем громыхал цепью и обнажал клыки при виде каждого, кто заходил во двор. И Шарик это делал, лишь временами внимательно смотрел на хозяина, словно упрекал в потехе. Хозяин виновато морщился и говорил: «Потерпи, брат!» И Шарик терпел: раз надо — значит, надо! Но как только запирали ворота, так начиналась та настоящая жизнь, которую Шарик ждал с нетерпением. Цепь он сбрасывал играючи и носился по двору — огромный, с широкой грудью, на крепких длинных ногах, с красным языком, болтавшимся где-то на боку. Пес сильно и ловко бросал свое литое тело. И в глазах сумасшедшинка. Налетал бурей на Канатчикова, ставил лапы на грудь, норовя лизнуть и обдавая жарким дыханием, валил с ног. Ура! Свобода!