Чтение онлайн

— А ты разве не приказчик? — полюбопытствовала Мария Петровна и бросила добрый взгляд на парня. — Как здоровьице-то? Уж больно худой…

— Нет, я — мастеровой по фамилии Соколов, — с достоинством отозвался парень. — За то, что о здоровьице справляетесь, — благодарствую. Полегчало в последнее время — все больше на скамейке сижу да дышу воздухом. Сказывают, волжский воздух излечивает и мою хворобу.

Леля увидела, что губы у парня расплылись в улыбке. И мама улыбается, как доброму знакомому. Конечно, знают друг друга — поняла девочка. И приходила сюда мама не один раз. Правда, путь такой не близкий. Почему этот Соколов такой больной? Бледный? И она, Леля, после воспаления легких была такой — одна кожа да кости, по словам Марфуши. Тогда ее отпоили козьим молоком. Пахучим, тягучим. И действительно, мама посоветовала парню:

— Ты бы, милок, козьего молока попил да поспал бы вволю.

— Да пью по две кружки… Парное… И кашель, словно рукой, сняло. И силы прибавилось… До свадьбы все заживет! — И парень благодарно кивнул головой. — Сказать ли хозяину, что за сундучком?

— Да мне не к спеху… — ответила Мария Петровна. — Освободится — и узнаю про свой заказ. Да и девочка отдохнет на скамеечке — путь-то неближний.

Леля, завороженная рекой, смотрела вдаль, не в силах оторвать глаза. Прогудел пароход на Волге, и волны, могучие и широкие, яростно кидались на песчаный берег.

И не знала она, какую историю пришлось пережить этому парню, по фамилии Соколов, который сидел рядом на скамье и о чем-то тихо разговаривал с мамой.

Парня с губной гармошкой, который сидел на скамье рядом с мамой, звали Николаем. Жил он в Москве, неподалеку от Кремля, в Кривом переулке, на Москве-реке. Переулок и правда был кривым и узким, так что две подводы не могли разъехаться. Переулок круто поднимался в гору от реки, и люди сделали лестницу из каменных ступеней, чтобы легче выходить на Варварку. Дома в Кривом переулке стояли каменные, с толстыми стенами и железными воротами. В домах жили купцы, которые вели торговлю в Зарядье. Так называлась эта местность. Но не только купцы жили в Зарядье. В этих домах с толстыми стенами жил и рабочий люд. Они снимали подвалы, которые прятались в земле и чуть-чуть проглядывали окошками на свет. В подвалах сыро от реки, темно. И купцы брали недорого за комнатенку, украшенную трубами, по которым шумела вода, да за печкой шуршали тараканы.

Жил Николай Соколов вместе со старшим братом. Жили дружно. Старший брат первым из деревни ушел в город на заработки, потом и меньшего переманил. И грамоте научил, и книги вместе читали. Да случилась беда. Ночью пришли жандармы и арестовали старшего брата. Нашли запрещенные книги, которые он прятал за трубами, и прямо на глазах Николая стали избивать. Ударили по лицу, кровь пошла носом. Ударили сапогом в живот. Старший брат сжался от боли, но потом улыбнулся Николаю и сказал ему: «Вернусь не скоро… Смотри не забывай, чему тебя учил… Да и работай хорошенько. Одним словом, держись?» Ворвался белым клубом мороз, захлопнулась дверь за жандармами. Николай заплакал. Страшно было оставаться одному в таком большом городе. Но погибнуть ему не дали товарищи старшего брата. Подумали и устроили в типографию мальчиком на побегушках. Поди принеси, кому что нужно. Ранней зимой, когда Кривой переулок еще окутан черным мраком, вышагивал Николай на Ордынку в типографию Сытина. Работа ему по сердцу пришлась. Наборщики — народ обходительный, грамотный. Николая, как сироту, жалели. Ни пинков, ни подзатыльников, как в других местах, не давали, а приучали к делу. Кто расскажет, как в наборной кассе литеры лежат, так назывались стальные буквы, из которых составлялись печатные слова; кто покажет, как литеры в строку ставить; кто объяснит, как пинцетом работать. Пальцы у настоящих наборщиков кривые от частого пользования пинцетом, на глазах очки, очень мелкие буквы им приходится вылавливать из касс. Руки быстрые, так и мелькают, так и мелькают. Бот и получаются из букв слова, из слов строчки, а из строчек страницы, которые набором зовут. Наборы смазывают типографской краской и бумагу накладывают. Положат лист чистой бумаги да и валиком проведут, остается изображение на бумаге. Только листы большие. На каждом листе восемь полос. Листы пахнут типографской краской, в которой много скипидара. И кажется Николаю, что он в сосновом лесу, что рос около родной деревеньки Нахапино.

Нравилось Николаю в типографии. И к делу тянулся. Это и рабочие подметили и стали еще больше сироту к порядку приучать. «Правильно тебе братан говорил: „Учись!“ Ремесло в руках — кусок хлеба на всю жизнь». Вот и начал шрифт по кассам раскладывать да промывать его после работы бензином. И опять делал все с умом. Старший брат сидел в Таганской тюрьме. Потом его судили и отправили в Сибирь на долгих пять лет. Загрустил Николай и горе работой заглушал. Наборщики давали ему книги читать — не те, которые печатали в типографии, а запрещенные. В запрещенных книгах о царе да неправде богатых рассказывалось. Николай читал их и радовался, что есть на Руси смелые и отважные люди, как его старший брат. Они не боятся против царя выступить за народное дело.

Однажды ему пришлось работать ночью. В типографии выполняли срочный заказ — хозяин упросил наборщиков поработать и домой не уходить. К удивлению Николая, наборщики такому случаю обрадовались. Правда, поворчали для порядка. Для хозяина набор сделали быстро. Все мастера, руки золотые. Потом стали совершенно другие слова набирать. Дверь в наборный цех закрыли на палку — как смеялись, от сквозняка. Первыми словами, которые прочитал Николай, были — «Долой царя!». И говорилось, как притеснял царь народ, как бедствовали простые люди, как тюрьмы охватили всю страну. В тюрьмах сидят лучшие из лучших — те, кто против царя поднялся. Николай сразу догадался — печатали листовку. И старший брат стоял перед глазами.

Он помогал растирать краску, ее наносили на валик. Быстро росли стопки листовок. Их складывали вместе и аккуратно перевязывали бечевкой.

Пахло скипидаром и тем особенным запахом, который бывает только в наборном цехе. К утру появились рабочие парни, их он раньше не видел. Сатиновая рубаха под пиджаком у каждого подпоясана широким ремнем. Парни обкладывали себя листовками, затягивались ремнями, боясь, как бы такая ноша случаем не выпала на улице, напяливали сатиновую рубаху и сверху прикрывали пиджаком. Улыбались благодарно, крепко жали наборщикам руки и исчезали, растворялись в предрассветных сумерках.

Николай был счастлив — он, как старший брат, вступил в борьбу с царем. И он разносил листовки по городу и в условленных местах передавал тем, кто доставит их на фабрики и заводы. И каждый из разносчиков литературы величал его товарищем и крепко тряс на прощание руку. И он гордился, что приобщился к святому делу.

Из Николая получился классный наборщик — и ловкий, и сметливый.

Со временем пальцы сделались кривыми, так легче было захватывать литеры, а руки быстрые, как у пианиста. Все свободное время он читал, стал многое понимать и первейшим врагом считал царя.

Однажды Соколова отозвали в сторонку двое незнакомых людей. Одеты по-рабочему, да только речь правильная. «Значит, из интеллигентов», — понял Николай. Незнакомцы передали привет от брата и предложили работу. Только не простую…

— Ну как, Николай, поработаешь на положении человека-невидимки? — спросил тот, кто был в пальто с бархатным воротником.

— Невидимки? — Николай не очень-то удивился этим словам.

Три месяца тому назад его дружок, наборщик, исчез и сделался человеком-невидимкой. Когда он пытался порасспросить о нем старого мастера, то тот усмехнулся в пушистые усы и сказал: «Пустой разговор, придет время — узнаешь! Конечно, коли себя зарекомендуешь… Конспирацию нарушать никому не разрешается».

Незнакомцы смотрели на Николая долго и пытливо, словно прикидывали: сгодится ли он для такого дела? И снова заговорил тот, кто был в пальто с бархатным воротником:

— В типографии возьмешь расчет — в деревне, мол, тетка тяжело заболела. Тетка одинокая, и ухаживать за ней некому. Потом собери пожитки, самые необходимые, и приходи на явку в назначенное время. Там все узнаешь… Скорее всего, браток, в другой город уедешь.

— А какие условия работы? — не вытерпел Николай, ему очень хотелось побольше узнать о новой жизни.

Незнакомец прищурил глаза с хитринкой, удивился его нетерпению, похлопал по плечу:

— Условия обычные — на улицу не выходить ни при каких обстоятельствах. Ты — невидимка, и никто, кроме хозяина конспиративной квартиры, видеть тебя не должен. В баню ходить по субботам два раза в три месяца… Денег платить не будут — у партии их мало. Где типография размещается — увидишь позднее. Дышать будешь ночью у форточки. За работу в подпольной типографии по законам полагается каторга… Это, чтобы ты знал, на какую опасность идешь… Свою работу будешь держать в строгом секрете.