Мать Вода и Чёрный Владыка
Шрифт:
— Кто это был? — похолодев, она поверила ему сразу же, как будто всегда знала, Рудольф не мог быть убийцей Нэиля.
— Он напоминал твоего старца-отчима-мужа, если со спины, — он явно играл на её напряжении, приплетя Тон-Ата.
— Зачем Тон-Ату убивать любимого мальчика? Он лелеял его с детства. У тебя точно помутилось сознание тогда…
— Любимый мальчик, говоришь? Так для него не существует такого понятия как любовь в принципе, ни родственная, ни уж тем более любовь другого рода…
— Ты заблуждаешься!
— А-а! Ну… так тебе виднее, если уж ты провела с ним столько времени. Темнота скрадывала очертания его фигуры, то существо напоминало больше тень и могло быть любого роста.
— Ты забыл о той стычке с Хагором в саду возле дома Гелии? Так вот, Нэиль тоже в тот вечер столкнулся с ним…
— Возле дома Гелии? Я толком и не понял, кто там был…
— Тон-Ат высок и статен, а Хагор сгорблен…
— Но Хагор умеет и распрямляться, становясь намного внушительнее по виду, если ему зачем-то оно и необходимо. Он умеет трансформироваться во что угодно, нечисть поганая! Мог и мокрицей плюгавой прикинуться, так что и не заметишь его. А мог и скалой неподвижной встать, мимо проскочишь и не увидишь. Всё зависит от его спонтанного вдохновения. Думаю, и у твоего отца-покровителя такие возможности имелись. Ведь лица я рассмотреть не мог. Он спрятал его в капюшон, в который трансформировался его воротник. Весь вопрос в том, кто из них был больший ревнивец. Твой Тонат питал к Гелии, скорее, презрение, насколько я могу судить. Возможно, только ты как дочь своей матери и была для него исключением… У него всегда имелись свои планы на будущее и никогда не имелось того, что называется жалостью хоть к кому. Хотя по видимости он и был целителем недужных и покровителем вашего семейства. Он ненавидел Хагора и мог не простить твоего брата за предательство той цели, в которую его и посвятил. Хагор же считывал Гелию всю целиком, и ни единая её мысль, образы и чувства, даже загнанные в подсознание, не были для него тайной. Но тут уж только мои догадки. А догадки на то и догадки, что часто скользят мимо истины. У Хагора и у Тон-Ата была такая распря, такой накал вражды, но причины вряд ли могут быть нам понятны. А мог быть и любой ночной бродяга, вор и убийца, застигнутый Нэилем там, где тот не желал обнаружения. Всё могло быть. Среди изгоев полно бывших военных, обладающих особыми приёмами умерщвления. Вполне возможно, это был лишь мой личный уже бред, пока я ждал Чапоса- спасителя, как ни парадоксально звучит, но он меня спас. Я мог видеть нечто вроде болезненного бреда, в котором моя собственная смерть даже не взглянула на меня, а только показала мне свою спину. «Знай, я всегда рядом. Я всегда могу повернуться и лицом»! А знала бы ты, какие личины порой выбирает себе смерть… И далеко не всегда устрашающие. К тому же все протоколы вскрытия Нэиля некто украл из Департамента внутренней безопасности. Производить собственное расследование? К чему оно было? Кому я его предоставлю? А если бы и оно подтвердило, что он погиб от моего удара? Тебя уже не было рядом. А Гелия не нуждалась ни в каких моих оправданиях. Другого же суда надо мной здесь не было. Только ты одна. Но ты вынесла мне приговор и исчезла. Ты и сейчас несёшь в себе это осуждение. Это-то и отравляет твоё чувство, в котором лично я-то не сомневаюсь, имея к тебе приблизительно точно такое же. Но оно, это чувство, и твоё, и моё, далеко не то же самое, что было у нас в том времени. А именно что приблизительно такое же. Тебя одолела нищета и бесправие в столице, а также и одиночество совсем молоденькой женщины, в которой никто не нуждался. И ты наступила своей чудесной ножкой на свою гордость аристократки, да и просто человеческую гордость. Пошла на сближение с убийцей своего брата, как ты меня считаешь.
— Я не пошла ни на какое сближение! Работу в ЦЭССЭИ мне предложил совсем не ты, а Инар Цульф!
— Тем зданием, где ты работаешь и живёшь, владею я. Это моя личная собственность, если по законам здешнего места. Ты ничего не платишь за эксплуатацию здания, за его обеспечение энергией, водой, и даже не следишь за функционированием всех его систем.
— Разве это не обязанность Администрации…
— За свои обязанности, как ты говоришь, они сдирали бы с тебя три шкуры, отбирали бы всю прибыль якобы в виде налогов, а ты при том оставалась бы вечным должником. Никакой Цульф не сумел бы устроить здесь столь привлекательного заведения для удовлетворения запросов здешних небедных обитателей, не предоставь я ему такой возможности.
— Всё равно, здание без нужных вложений и умелой организации модельного бизнеса, без хозяйственного и административного опыта самого Инара было бы лишь пустой и затейливой коробкой! И не я прильнула к тебе, а ты сам насильно овладел мною в машине! Ты причинил мне боль! И потом раз за разом ты тискал меня в своей машине…
Он явно опешил от её обвинений, — Ты же… и сама хотела. Ну, если вначале я немного переусердствовал, то потом-то…
— А потом ты как преступный дух проник и в мою постель!
— Ты отдалась бы любому, кто бы там ни пришёл. Хоть оборотню лысому, хоть Чапосу корявому. Тебя распирала естественная жажда сексуальных утех. А ты наделена настолько ярким темпераментом, красотой телесной. И никто в этом не нуждался в течение стольких лет, самых твоих лучших. В ту первую ночь ты обрушила на меня такую мощную волну, что я едва не расстался со своей душой. Даже днём я ходил и шатался, настолько ты меня переполнила собою, своей нерастраченной страстью. Это же невозможно, столько лет держать свое тело на цепи! А как тебе хотелось, чтобы к твоему источнику хоть кто-нибудь прильнул. Такие платьица себе изобретала, с ума можно было сойти. Все вокруг исходили обильной слюной, а иные просто кончали в свои штаны, сидя под кустами и обнюхивая твои следы, обмирая от вида твоих прелестей сквозь полупрозрачные тряпочки. Ты играла тут в опасные игры, моя нимфея-дурочка. Если бы не мои люди, которые были твоей тайной охраной, тебя давно бы изваляли где-нибудь в лесу, как проделывают периодически с твоей помощницей местные скоты.
— Опять эта сублимация твоего же влечения в непристойные разговоры! Я от тебя устала!
— То тебе не хватает разговоров, то они тебе надоели. Я ведь обещал тебе прогулку к горному озеру. Можем там заняться воспроизведением того, что происходило на Дальних Песках, только на ином уже уровне развития наших отношений…
— Прогулки с утра пораньше меня не прельщают. Меня знобит от недосыпа!
— Как же Антон? С ним же гуляла? А уж после прогулки я организую тебе знатное гостеприимство, не хуже того, какое ты устраивала для Антона.
— Антон не позволял себе ничего, кроме деликатной дружеской беседы. Я не горю желанием уподобляться невесте Вильта — моего бывшего водителя, чтобы на природе, в зарослях, заниматься тем, что ты именуешь «насыщенным сексом». Из-за тебя мне приходилось терпеть этого мужлана, пропахшего излитым семенем, и ехать с ним в столицу в одной машине лишь потому, что и сама я занималась с тобой тем же самым. А он о том отлично соображал! И позволял себе фамильярность по отношению ко мне, будто я и в самом деле ровня его неотёсанной шлюхе! Правда, теперь она стала женой Вильта, и уже этим превосходит меня. Ты уже не заставишь меня играть роль придорожной бродяжки!
— Так я же пригласил тебя в гости, как ты и желала. Немного развлечёмся…
— Немного развлечёмся перед очередным броском в пучину насыщенного секса?
— А ты желаешь сразу же приступить?
— Ты и есть оборотень лысый! Чапос нисколько не хуже тебя!
— В том смысле, что такой же скот, хочешь сказать? Говори, я не обижусь. Гелия так и считала. Иногда я позволял местным скотам видеть её. Просто потому, что уставал её контролировать, да и знал её ледяную сущность. Дарил на погляд. А она-то как заходилась от чужого обожания, когда бродила в столичные притоны, где и развлекала себя тем, что будила в них жажду любви, но утоляли её их собственные девки, а она утоляла только мою жажду. На её же ощущения я научился плевать. Она была моим источником. Иногда я из него пил, иногда мыл в нём ноги. Или ты думаешь, что я после скотов смог бы к ней прикоснуться? Да я бы её живьем закопал. И она не смела ничего. Она была моей заводной куклой.
Нэя заткнула уши, чтобы не слушать его, — Ты больной! Тебя надо лечить! Почему тебя не лечат? Мой муж сумел бы вылечить, но он не захотел. Он сразу сказал, что ты больной. А я бы сумела тебя вылечить. Но не буду.
— Может, попробуешь? Лечи, я не против. Только если ты хочешь меня любить. А ты ведь хочешь этого, не притворяйся! Ты должна утолять во мне всё, и любовь к звёздам и того скота, который во мне есть. Хочешь любви скота?
— Нет.
— А если он есть? Куда его деть? И он тоже хочет, чтобы его любили? Извечный наш земной вопрос. Но и у вас он в силе.
— Нет. Я не хочу скота. И ты никакой не скот.
— А вдруг тебе понравится? Хочешь попробовать? Ты же хотела отфигачить его кнутом? — И он ужасно развеселился. — А теперь я исполняю твоё прошлое пожелание, — мы будем с тобой вкушать разнообразные вкусности перед тем, как ты и войдёшь в мою спальню, как ты в тот раз выразилась. Одевать тебя по своему вкусу я не буду. Тут ты меня превосходишь в своём умении. А уж после я и допущу тебя в своё жизненное пространство, в «своё имение» по твоему определению.
У Нэи от его пыток пропал аппетит, хотя она и без того никогда не ела по утрам. Только пила горячие напитки со сладкой булочкой. Он нажал затейливый значок в стене, и там открылась панель. Включился сам собой мягкий свет, и он достал оттуда прозрачный поднос, уставленный тарелками и бокалами. Всё это он поставил на кристаллический стол. Настроение его было превосходное. Ей впервые пришло в голову, что всё, что он изображал, было игрой, и он не скрывал, говоря, что играет. Так почему же она рыдала навзрыд в прошлые встречи, веря всему? И теперь успела уже пролить не одну слезинку. Ей стало обидно за свою, частично размытую, красоту. Как жаль, что утрачена связь с Ифисой, и негде уже добыть несмываемую краску для ресничек. А то, что продавалось здесь, и повсюду в той же столице, размывалось от влаги. Только Ифиса имела доступ к особой и стойкой косметике для аристократок. И врождённая деликатность Нэи никогда не позволяла ей клянчить у своих клиенток-аристократок при посещении столичных выставок-распродаж сугубо сословную косметику. Она была слишком горда для этого. Она ощущала себя истинной дочерью простого народа, кем не являлась по своему рождению, но была таковой по своей сопричастности к их жизни. В сущности же, она была повсюду чужой. Чужой для аристократов, не своей и для тех, кого обзывали простонародьем. Своей она оказалась, как ни странно, пришельцам из звёздного колодца, — и Тон-Ату, и Антону, и Рудольфу…