Мата Хари: Тайна ее жизни и смерти
Шрифт:
Так рассказывала она сама. Совсем иначе, тем не менее, рассказывает знаменитый художник Гийоме, который написал мне письмо о своем знакомстве с Мата Хари. По его словам, эта история об изувеченной груди – это только легенда, которая должна была скрыть более естественный и не связанный с какой-либо страстью факт.
Здесь с разрешения автора я публикую его письмо:
«Во время, которые я вряд ли могу назвать точно, но, приблизительно его, однако, можно определить, так как оно совпало с премьерой «Мессалины» Моро и Исидоры де Лара в «Гэте» (примерно, в годы 1905-1906), ко мне в мастерскую явилась женщина со словами:
– Я хотела бы позировать.
– Хорошо, – ответил я, – покажите мне ваше тело.
– О, нет, только голову. Я – вдова умершего в Индии капитана; у меня двое сыновей и нет денег, чтобы воспитывать их. Меня зовут госпожа МакЛеод.
– Так как вы красивы, вам легко будет стать и натурщицей для изображения головы; но, естественно, вам гораздо лучше бы платили, если бы вы решились позировать всем телом, так как, я хорошо вижу, у вас должна быть очень хорошая фигура. Впрочем, я не хочу настаивать.
На это госпожа МакЛеод принялась сетовать, мол, это было бы слишком большой жертвой для нее и слишком ужасное требование для ее чувства стыда, это было бы оскорблением для ее славного имени, и т.д. Когда я ответил, что она может поступать так, как ей хочется, она внезапно чуть ли не моментально разделась.
И теперь я в чистом свете мастерской увидел ее прекрасные плечи, ее прекрасные руки, ее прекрасные во всех отношениях ноги. Но, ради Бога, какая вялая грудь!… Ее бедра были широки, как бедра лошади, ее тело достаточно нецеломудренное, но, все же, наихудшим местом была эта слабая грудь… (Это объяснило мне, почему она тогда всегда носила две металлические чашечки на цепи вокруг шеи).
Вежливо, разумеется, но, не скрыв свое разочарование полностью, я посоветовал ей, что действительно было бы выгоднее для нее, если бы она стала моделью лишь для изображения головы. Эти слова вызвали нервный стресс. То, что ее чувство стыда оказалось разоблаченным так, оказалось для нее невыносимым. Моя жена поспешила ей на помощь, втирала ей виски одеколоном и сунула флакончик с нюхательной солью ей под нос. Я взял ее как модель для афиши к «Мессалине». Тогда я послал ее к моему другу, художнику Ассиру, и он долго работал с ней над эскизами лица и костюма. Она рассказывала ему очень странные вещи, которые он охотно сообщит вам; я же ничего больше не в состоянии рассказать о ней».
Сообщение доктора Бизара о казни Маты Хари
Захватывающее сообщение доктора Бизара (он был коллегой доктора Браля в тюрьме Сен-Лазар) о казни Маты Хари заканчивается так:
«- Ныне покойный начальник тюрьмы господин Эсташ прошептал мне: – Готовятся к последним мерам…
Все присутствующие говорят тихо и бледнеют.
Внезапно сильный голос вмешивается. Капитан говорит: – Пришло время, господа, надо идти.
Поспешно все выстраиваются за ним и сдвигаются по обе стороны ворот, чтобы освободить доступ к внутренней части тюрьмы.
В высшей степени аристократичный полковник гвардии Санпру, который вел прения перед военным судом с неоспоримой деловитостью и уважением, заметив эту толпу, дает краткое и строгое распоряжение, что только немногие уполномоченные люди могут подняться к тюремной камере; всем остальным придется подождать внизу, он сам подал пример этого.
В этот момент продвигается вперед невысокий старик, никто иной, как Клюне, подходит к капитану и обращается к нему с дрожащим голосом: – Извините, капитан, я не чувствую в себе мужество подняться; однако, пожалуйста, скажите ей, что я рядом; она может быть уверена, я не оставлю ее до конца.
–
– Я – не ваш посредник, господин адвокат, – жестко отвечает офицер, – если вы должны что-то сказать этой женщине, то делайте это сами. – Адвокат дрожащими ногами следует за этой маленькой процессией.
Сначала пришли в канцелярию на первом этаже; у нее есть прозвище «Авиньонский мост», через нее проходит каждый, кто хочет попасть в сильно разветвленные помещения тюрьмы Сен-Лазар.
Теперь нужно идти по длинному коридору; открытое газовое пламя распространяет слабый свет; чтобы заглушить любой шум, который могло бы заставить заключенную заподозрить неладное, добрые сестры расстелили ковры и циновки под нашими ногами.
Сестра Леонида открывает камеру; офицер спрашивает, взглянув на трех женщин в их кроватях: – Которая? – В середине, – отвечает монахиня.
Мата Хари, который приняла вчера вечером двойную дозу хлорала по моей просьбе, крепко спит; оба сокамерницы все поняли и выпрыгивают, всхлипывая, из своих кроватей.
Сестра, у которой ночное дежурство, стоит на коленях и молится; ее восковое лицо освещено мерцающим светом ночной лампы.
Капитан тормошит осужденную; она раскрывает глаза, пытается говорить; она усаживается, опираясь на кулаки; в этом положении она выслушивает офицера, который начинает говорить в твердом тоне, даже немного возбужденно: – Госпожа Зелле, будьте мужественны, президент республики отвергнул ваше ходатайство о помиловании, пришел ваш последний час.
–
Наступает глубокая тишина. В полутени видны только два сверкающих глаза.
Сначала слабым голосом, который, однако, быстро окреп, Мата Хари повторяет минимум десять раз: Это невозможно, это невозможно!
Быстро она вновь собирается с духом; сестра Леонида беспокоится о ней, склоняется к ней, воодушевляет ее. Мата отвечает:
– Ничего не бойтесь, дорогая сестра, я могу умереть, не став слабой, вы увидите прекрасную смерть.
–
Я предлагаю ей для укрепления нюхательную соль. – Спасибо, дорогой доктор, – говорит она, – вы увидите, что я не нуждаюсь в этом. – Зато она принимает бокал грога, который подает ей доктор Браль. Тогда она начинает одеваться или, скорее, позволяет одевать себя, причем большинство присутствующих предупредительно выходят.
Я остаюсь поблизости; она еще лежит в кровати; ей подают предметы одежды; ее рубашку, не из грубого льна, как утверждали, а из ее собственной коллекции нижнего белья, которую ей оставили, она поднимается при движении и обнажает ее тело. Монахиня хочет встать, чтобы прикрыть ее собою: – О, не стоит, дорогая сестра, в этот момент стыд здесь уже больше не имеет значения – говорит она, отказываясь.
Постепенно лицо Маты Хари принимает жесткое и гневное выражение; в то время как ее одевают, она произносит продолжительный монолог: – Эти французы!… Если бы я только знала, какую пользу принесет им мое исчезновение из этого мира… Если бы они могли хотя бы, благодаря этому выиграть войну!… Ну, теперь они увидят!… Это ради них я столько трудилась, я, которая вовсе и не француженка…
– Дорогая сестра, пожалуйста, дайте мне мою самую теплую одежду, я чувствую, это понадобится сегодня утром. Дайте мне также мои красивые, маленькие ботинки; нужно быть хорошо обутой, я всегда заботилась об этом. Во время этой беседы танцовщица совершенно спокойно пудрится. Потом она внезапно серьезно говорит: – Я должна поговорить с пастором.
–
Пастор Дарбу приближается; он просит небольшое количество воды; наполняют бокал узницы, он берет его дрожащей рукой. По его желанию его оставляют наедине с танцовщицей. Таким образом, очевидно, состоялись предсмертные крестины Маты Хари.
В то время как проходит эта предельно простая церемония, я остаюсь в обществе мэтра Клюне перед дверью камеры.
– Разве это не горе, – говорит почтенный правовед, – быть вынужденным видеть, как убивают такую женщину во цвете лет: все же, она очень умна; и было бы действительно лучше суметь воспользоваться ее способностями на пользу нашей страны вместо того, чтобы устранить ее таким образом!
–
В этот момент раскрывается дверь; пастор, с глазами, полными слез, выходит; безмолвно он просит нас, чтобы мы снова вошли.
Мата, прямо, не опираясь, с гордым выражением лица, стоит готовая к визиту в центре камеры. На ней элегантный синий костюм с длинным жакетом, обрамленный белым; на голове уже шляпу с широкими полями и страусиными перьями; в полном спокойствии она надевает перчатки.
– Я готова, произносит она с уверенностью, потом обращается сначала ко мне: – Я благодарю вас снова и в последний раз, дорогой доктор, за всю вашу заботу и опеку. – Затем сестре Леониде: – Я много путешествовала, дорогая сестра; и вот на этот раз я отбываю в мою последнюю поездку. Я еду на большой вокзал, который не знает возвращения… Дорогая маленькая матушка, посмотрите на меня и поступайте, как я, не плачьте!
–
Офицер приближается к ней и спрашивает ее о том, как требует закон, должна ли она сказать еще что-то.
– Ничего, – отвечает она сухо, – и если бы даже что-то и было, то я, как вы, пожалуй, могли бы догадаться, это сохранила бы при себе.
Затем закон требует, чтобы ей задали еще один последний вопрос, а именно, есть ли у нее причина считать, что она беременна. – О, вовсе, нет, – отвечает она, почти с улыбкой. – Мне жаль. – В Уголовном кодексе, книге I, главе I, статье 27, сказано: «Если приговоренная к смерти женщина объясняет, что она беременна и это оказывается правдивым, она может подвергнуться наказанию только после родов». Иногда пишут, впрочем, что адвокат Маты сослался на эту статью лишь в самый последний момент, буквально на месте расстрела. В такой интерпретации этот эпизод – чистый вымысел.