Мата Хари: Тайна ее жизни и смерти
Шрифт:
– Нет, это не правда.
– Простите, но это правда; и телеграмма мадридского агента его коллегам в Амстердаме доказывает это. В ней он запрашивает там для вас пятнадцать тысяч золотых марок и говорит, что эту сумму нужно отправить Х-21.
Как всегда, когда вопросы ее запутывают, Мата Хари молчит и начинает кипеть. Ее хорошее настроение в начале этого последнего допроса пропало. Свидетелям не удалось сделать Морне ручным и убедить Санпру. Теперь пришла очередь защитника, сейчас он должен попытаться спасти подсудимую. Он попросил посчитать прения законченными и предоставить слово ему. И вот он говорил часами с достоверностью, с теплом, с убедительностью. Его речь имела значение, за которое его хвалили уже двадцать лет. Его аристократическое выражение лица произвело впечатление на военных судей, которые выслушали его беззвучно и почтительно. Даже обвинитель не решился улыбаться тому, что известный журналист назвал зовом сердца влюбленного старика.
И что же сказал знаменитый правовед? Речь защитника так и не была полностью опубликована, но усердно обсуждалась. Если я верю этим отзывам, то это было максимально острым и скрупулезным сложном, безответственной, загадочной души этой женщины, которая соглашалась, что является продажной куртизанкой, но отвергла обвинение в шпионаже против Франции. «Все эти бурные импульсы свидетельствуют о хаотичной жизни души. Невозможно полностью доверять такой переменчивой, волнующейся, беспокойной, всегда готовой на крайние решения натуре. Узды духа не хватает, чтобы сдерживать этот темперамент, который проходит, не останавливаясь ни перед какими преградами, предоставляя ее слепому настроению судьбы. Ничто не может помешать ей последовать за, за движением своих страстей. И посреди такой беспрепятственной жизни она всегда появляется как хозяйка своей жизни. Ее интеллект не подвергается сомнению. У нее нет ничего плебейского, только чувство тонкости, гармонии. У нее есть чувство красоты, понимание искусства и умственных вещей. И она соблазнительна из инстинкта, из потребности, из влечения. Она несравненно сложна. Ей открыто нравится обманывать своих друзей. Ее жизненная энергия удивительна и ее порывистость такова, что она сама пугается этого» – Луи Дюмюр, «В Париж». Таким психоанализом защитник, естественно, не хочет ничего другого, кроме как убедить членов военного суда, что приговор женщине с таким характером не может быть таким же, как приговор солдату. То, что было бы отчетливым знаком преступления для нормального человека, то у нее только рефлекс ее причуд в перегретой всемирным ураганом атмосфере. Многое, что рассказывает она сама о своей жизни, пороках, продажности, интригах, о магнетической силе кажется невероятным. Однако все это может быть правдивым. Из патологического тщеславия, нездорового любопытства, необъяснимых эмоций она завоевала немецких руководителей разведки. Затем она соблазнила французских офицеров, которые попали в ее сферу влияния. Эта игра сил ненависти, которые пересекаются в ее кровати и перемешиваются на ее губах, доставляет ей одну одновременно дьявольскую и детскую радость.
Старался ли Клюне на самом деле такой своей речью спасти Мату Хари? Во всяком случае, его длинное выступление при всей тонкости и даже излишней силе оказалось не в состоянии убедить судей. Сама подсудимая должна была, очевидно, почувствовать это, так как после окончания речи защитника она поднялась для последнего заявления, где еще раз торжественно заявила о своей невиновности:
– Пожалуйста, обратите внимание, – произнесла она, – что я – не француженка и имею право поддерживать мои отношения, независимо от того, где и как мне этого захочется. Война – это недостаточная причина, чтобы я прекратила чувствовать себя космополиткой. Я нейтральна и мои симпатии склоняются к Франции. Если этого вам не хватает, поступайте, как вы хотите.
Допрос прекратился. Суд удалился на совещание. Через десять минут приговор был единодушно вынесен. Расхождений во мнениях по сути дела, деталям, применению закона не было. Председатель спросил каждого члена трибунала, начиная, по обычаю, с самого младшего по воинскому званию офицера:
– Я спрашиваю вас по долгу и совести, согласны ли вы с тем, что эта женщина виновна в том, что передавала противнику сведения и документы и тем самым стала причиной смерти многих наших солдат?
Без заминки и очень спокойно, все офицеры ответили:
– Да.
Один из судей, майор, после подписания приговора очень громко произнес следующие слова: – Это ужасно посылать на смерть столь соблазнительное создание и с таким умом… Но ее козни причинили такие катастрофы, что я расстрелял бы ее дважды, вместо одного раза, если бы мог!…
Санпру, немного бледный, приказал дежурному писарю зачитать приговор подсудимой. Охрана вскинула винтовки и началась серьезная заключительная сцена:
– Именем французского народа…
Потеряла ли Мата Хари присутствие духа? Вскочила ли она с протестом? Захотела ли она еще раз прокричать о своей невиновности?… Нет. По впалым щекам ее защитника катились две большие слезы. Она, напротив, улыбалась, очень тихо, спокойно, ясно, почти безразлично, как будто бы речь шла о чем-то незначительном, не заслуживавшем даже слова объяснения.
Жандарм в темном углу пробормотал:
– Она умеет умирать.
Часть 7. Тюрьма и смерть
«- Могу ли я сказать, что хорошо знал ее? Во всяком случае, я был единственным, пожалуй, который привносил в самые мучительные дни ее страданий в тюремной камере кое-что, что имело отношение к ее жизни и ее молодости, кое-что свободное от торжественной серьезности и угрозы, и не вызывавшее поэтому ее недоверие. Моя профессиональная служба ограничивалась самым незначительным. Она была здорова и сильна. По чему она тосковала больше всего, то я не мог достать: свежий воздух, ароматизированную воду в ванне, длительные прогулки. Итак, она просила меня, собственно, только время от времени об успокоительном средстве для ее нервов и о снотворном. Единственный раз, на краю могилы, она пожелала бокал алкоголя. Раньше, во время ее бесконечно длинного заключения, она не выразила ни одного из тех желаний, которые обычно мучат заключенных. По крайней мере, не в моем присутствии. Гордая от природы и из привычки, как настоящая аристократка севера, с чувством иерархии и выраженным кастовым духом она тяжело страдала в обществе других заключенных, с которыми она должна была спать согласно инструкции в общей камере, но, наконец, она смирилась в душе также и с этим».
Так рассказывал доктор Браль, тюремный врач в Сен-Лазаре. Он встречался ежедневно с Матой Хари в течение 8 месяцев, которые знаменитая танцовщица должна была провести в этой тюрьме.
«-Я был, – добавил он, – тогда только младшим ординатором главного врача тюрьмы доктора Бизара. Но, вероятно, как раз поэтому эта женщина со мной говорила более беспристрастно чем с другими, и очень часто она вынуждала меня оставаться у нее после регулярного посещения еще на несколько мгновений. Я не знаю, было это из недоверия, было это из убеждения, во всяком случае, она никогда не доходила до того, чтобы излить душу молодому младшему ординатору, рассказывая о преступлениях, в которых ее обвиняли. Я ничего не знаю об ее процессе, что не было бы известно и всему миру. Если бы меня спросили: «Считаете ли вы ее виновной?», я должен был бы ответить: «Да», хотя мне так тяжело поверить в это. Так как кажется чрезвычайно нелогичным, что такая талантливая женщина, с этой гордостью, этой фантазией, любовью к искусству, красоте, культуре, с презрением к деньгам, пала так низко, что стала соблазнять легкомысленных летчиков, чтобы выведывать тайны наших военных операций из их опьяненных поцелуями губ. Все-таки прения в военном суде пошли самым пагубным для нее и для ее защиты путем. В этом уже ничего не изменишь. Я вспоминаю мое посещение ее в тот день, когда был оглашен приговор. Поверьте мне, ее спокойствие, хладнокровие, безразличие озадачивали меня. Если бы я был священником, я способствовал бы ее утешению с помощью веры. Но как врач я был вынужден наблюдать абсолютную сдержанность; итак я только спросил ее о здоровье и удалился из камеры. Я даже не решился предписать ей несколько таблеток веронала от возможной бессонницы. Двумя днями позже я заметил, что она действительно не нуждалась в них, так как она проводила абсолютно спокойные ночи без самого незначительного влияния ужасно близкого завершения трагедии. Ее процесс закончился 24 июня. 27 июня, где-то в 10 часов утра, появилась монахиня, тюремная сестра милосердия, с таинственным выражением лица и прошептала мне в ухо, что мадам Мата просит о посещении врача. – Доктора Бизара, не так ли? – спросил я. – Нет, она хочет увидеть молодого доктора, – подчеркнула монахиня. Молодой доктор, это был я. Я пошел к ней, причем с опасением, что реакция на напряжение последних дней могла бы вызвать у нее, очень нервного человека, кризис, похожий на тот, который она, по собственному признанию, переживала во время своих больших художественных триумфов. Но нет, ничего подобного. Она позвала меня даже вовсе не как врача. Она тосковала по интересным книгам и спросила меня, мог бы я достать их ей. Охотно я назвал двух или трех знаменитых писателей-романистов: Бурже, Марселя Прево, Росни. – О, нет, – пробормотала она свысока. – Не что-то в этом роде, нет. Истории о буржуазной среде меня мало интересуют. Подумайте, книги, которые называют романами нравов, я никогда не могла дочитать. Только поэзия возбуждает меня, если она содержит что-то таинственное и религиозное, что-то из мифов и магии. Жить в красоте, я полагаю, это одно единственное средство: мы должны оставить тысячу убожеств будней далеко позади и взлететь высоко вверх в сферу идеала.
Поэтому все европейское, даже религия, стали невыносимым для меня…
Здесь она скорчила восхитительную гримасу избалованного ребенка: – Только не говорите это бедным монахиням, которые вбили себе в голову обратить меня к вере. То, что значит слово «Религия» для меня, бедняги вообще не поняли бы, и если бы они слышали, как я возвышаю мои танцы и даже мои ласки к совершению молитвы, они, конечно, крестились бы, увидев меня… Так как я – индуска, вопреки моему голландскому рождению… Совершенно индуска, во всем, конечно! Вы умный человек, доктор, так скажите, пожалуйста, видите ли вы хоть что-то европейское во мне?… Ведь нет, не так ли? Я – жительница Востока. Поэтому меня и интересует исключительно Восток. Если со мной говорят о родине, то мой дух обращается к дальней стране, где золотая пагода отражается в змееподобном течении реки. Я точно не могла бы сказать, откуда я… Из Бенареса? Из Голконды? Из Гвайлора? Из Мадуры? Тайна покоится в моем происхождении, в моей крови… Позже это поймут… Я сама едва ли исследовала это…
Облако меланхолии или тоски по родине, кажется, затуманило ее глаза, так как она так задумчиво задала себе вопрос о своей фантастической колыбели. При этом на самом деле действительность также становилась необъяснимой. Ни тип, ни характер, ни культура, ни кожа, ни мир идей, ни что-нибудь еще в этой женщине не принадлежали нашим широтам. Чувствовалось в ней что-то инстинктивное, что-то вроде первобытного состояния и одновременно кое-что священническое, кое-что из священной искры, а именно в этой ее очень своеобразной утонченности. Кое-что неопределенное, как я должен бы называть это…?»
Доктор Браль ищет выражение, образ, чтобы обобщить вкратце свое странное и противоречивое наблюдение. Чувствуется, что также и он, как все, которые встречались с нею, сохранил живое впечатление от ее характера – смеси из простоты и сложности, из наивности и расчета, из высокомерия и мягкости.
– Один из ее возлюбленных – сказал я, чтобы помочь ему в его напрасном поиске подходящего слова – объясняет это, вероятно, когда говорит, она была как бы одержимым злым духом ребенком.
«- Я не хотел бы говорить так, – возразил он, – я не знал ее в ее лучшие времена, когда она могла позволить играть своим женственным инстинктам, как ей заблагорассудится. Все же, в тесной камере, всегда в обществе с другими заключенными, полностью отрезанной от внешнего мира, ее тогда нужно было бы рассматривать как пантеру в клетке. Но это вовсе не правильно. Пантера, даже в клетке, дика и неудержима. Но она никогда не производила на меня впечатления жестокого существа. Часто она была слаба до границы тупости, потом опять становилась лихорадочно возбужденной, почти властной, и все же, она всегда сохраняла аристократическую, чуткую благосклонность, которая, кажется, прощала с самого начала все причиненное ей зло. Ее культура выдавала основательность, но вовсе не потому, что она была обширна, а так как она владела всем ее поведением и мышлением, и руководила ею в каждое мгновение ее жизни. Когда я, позванный ею, через два дня после провозглашения приговора вошел в камеру, она сказала мне: «В этот момент я не хотела бы читать ничего нового. Но у меня есть горячее желание снова перечитать то, что привело меня на путь искусства и любви. Ничто, кроме этих двух областей, никогда не существовало для меня. Если вы хотите оказать мне большую услугу, попробуйте попросить эти книги на время у музея религии, так как их очень трудно купить в книжном магазине». И тогда она рассказывала мне об этих замечательных книгах Индии, как мы, например, болтаем о самых новых бульварных романах. «Раньше, – сказала она, – я читала лучше всего то, что учило нас любить жизнь и принимать чувственные наслаждения со страстным желанием и познанием. В книге «Прем Сагар» имеется глава, которая пробуждает все наши чувства и опьяняет нас как опиум. Я знаю все песни этой гигантской поэмы, из которой современные поэты позаимствовали свои лучшие идеи, наизусть. Так же спектакли Калидасы с их нежным ощущением и спектакли его учеников с их цветной тонкостью подарили мне изысканно прекрасные дни. Я смеюсь, когда слышу, что в Париже сценическое искусство достигло вершины. О, если бы Вы знали, как невероятно высока психологическая изощренность и особенно изощренность настоящих вещей в Индии! У каждой страсти есть там свой аромат и свой цвет; таким образом, есть синяя любовь, которая знает наслаждение, нежность розового, героизм красного цвета. Декорации переходят в цвет, и атмосфера меняет аромате, смотря по тому, как новое чувство преобладает в драме. И каждый персонаж точно придерживается языка своей касты и религии, и если они не понимают друг друга, переводчик переводит тексты, совсем как в практической жизни. Но не подумайте, что эти авторы сыплют все их приключения в вечную форму четырех действий. О, нет. Есть пьесы с одним, двумя, тремя, пятью, семью, двенадцатью, двадцатью действиями, в зависимости от значения сюжета. И любящие любят друг друга, любят друг друга поистине на сцене. И ненавидят друг друга тоже по-настоящему. И действительно они преследуют друг друга и действительно бьются, не жалея сил. Иногда на некоторых руках я видела кровь. Ах! И благородные легенды, истории воинов-раджпутов, которые выезжают верхом в шафраново-желтых одеждах и панцирях на поиск чудесных приключений! И романы гордой дочери брахмана и пажа! Она влюбляется в него, ее ловят и заточают в большую бочку, она остается там на много, много лет, никогда не теряя надежды; приходит день, когда она сможет выскользнуть, чтобы спешить на свидание; она уверена, что найдет его у калитке пагоды, где они познакомились. И если он никогда не сможет увидеть ее вновь, то все же он сможет умереть в храме с последним вздохом для нее!
Нет ничего более поэтического, ничего не сохранилось более аристократического, величественного, чем то, что досталось нам от древней Индии. Но чтобы теперь доставить удовольствие мне, вы не должны беспокоиться ни о приобретении «Прем Сагар», ни «Бакта Маль», ни «Сингхазан Баттиси», ни «Сундара Канда». Я была бы удовлетворена и более простым произведением, которое довольно легко найти. Попытайтесь, все же, найти «Древо лотоса золотых правил»; ничего больше; это маленькая буддийская книга, которая нас учит презирать все…» Я пристально взглянул на нее, я хотел проверять ее, были ли ее черты похожи, например, на черты одного христианского осужденным, который просил бы как последнее утешение о «Наследии Христа». Но не было и следа подобного…»
Доктор Браль продолжал:
«- Мне, как она и говорила, не удалось купить это простое произведение ни в одном книжном магазине, однако, один из моих коллег в госпитале Сен-Луи, большой знаток азиатской литературы, дал мне на время, так сказать, буддийское евангелие. Оно содержало самые важные места «Салита Вистара». «Будакарита» и «Аваданасатакара». Прежде чем передать книгу Мате Хари, я хотел ее пролистать, но вместо этого я прочел книгу полностью, причем с самым оживленным интересом; и чем больше волшебный напиток нирваны пропитывал мой дух, тем яснее, казалось, представала тайна души танцовщицы перед моими глазами в свете этого захватывающего мистицизма. Когда я открыл книжку, я прочитал сразу следующее предложение: «Молодой мученик, которому палач вырвал только что глаза, провозглашает: – Что в том, что я всеми радостями, которые они мне могли доставить, насладился в полной мере и теперь, благодаря им, мог бы сказать о них, что все преходящее, временное и достойное презрения!» – Потом я прочел знаменитую притчу о куртизанке: «Утром молодой Упагупта, отражение святой чистоты, встретил самую прекрасную баядерку во всей стране, славную Васавадату из Мапуры; и когда женщина увидела молодого человека, она вспыхнула от любви к нему и сказала это; но молодой человек прошел мимо, не поворачивая головы. Через несколько лет эту баядерку приговорили к смерти; палач отрубил ей ноги, руки, уши, нос и оставил их на гробнице, чтобы вороны завершили исполнение приговора. Когда Упагупта узнал об этом, он пошел к гробнице. Женщина увидела, как он приближается, и обратилась к нему: – Ты не хотел моей красоты, моей жизни, но теперь ты пришел насладиться моей болью, моей смертью. Молодой человек ответил: – О, нет, сестра моя, я пришел и вижу только, как мало важна жизнь и как мало красота значит. После этих слов она больше не чувствовала страха перед смертью, также не думала о боли; и после того, как она серьезно обдумала, какое бескрайнее мучение скрывается на самом дне наслаждения, она предалась радостно нирване и умерла счастливой и просветленной».
Таким было и все другое в этой книге, которую мне впоследствии так и не удалось найти, и в ней не содержалось ничего такого, что не написано в каждом сказании о Будде. На каждой ее странице таинственный, мягкий и ясный голос бормотал псалмы счастливого отречения, прекращения существования, радостного небытия, величественной радости. И когда я внимательно слушал эти голоса, я вообразил, если бы Мата Хари действительно была воспитана на этих принципах, то аристократическое веселье, гордое презрение, с которыми она смотрела на свою предстоящую казнь, вряд ли способны удивить. Ибо как бы фантастически не изображали фазы женской уверенности, никогда эта женщина не питала даже самой малой надежды на неисполнение приговора трибунала. Не забывайте непримиримую жестокость той военной поры».