Чтение онлайн

– Председатель военного суда упрекает танцовщицу: – В Мадриде, в отеле «Ритц», вы жили в номере рядом с номером шефа немецкой разведки в Испании.

– Она отвечает: – Это правда.

– Этот берлинский агент часто посещал вас.

– Тоже верно.

– Получали ли вы подарки от этого мужчины?

– Ну, разумеется… Он был моим любовником!

– Очень хорошо… Этот любовник телеграфировал просьбу своему коллеге в Амстердаме выслать вам 15000 марок. Дипломатическое представительство нейтральной страны должно было способствовать передаче денег вам, тогда вы уже снова были в Париже.

– К чему отрицать?… Упомянутый немецкий чиновник соизволил оплатить мое расположение деньгами своего правительства.

– Военный суд оценит это объяснение по достоинству. Но вы признаете, что деньги шефа немецкой разведки прибыли в Амстердам?
–

Это совершенно верно… От моего друга в Голландии, который, не зная этого, оплатил долги моего друга в Испании.

«- Итак, мы всегда слышим одно и то же, подсудимая ничего другого не в состоянии заявить, пишет Массар. – Внезапно она зашаталась, мертвенно-бледная, безумные глаза, сморщенный рот, откуда исходили почти бессвязные фразы: – Я, я вам скажу, что, что это были деньги, чтобы оплачивать мои ночи любви. Это, это моя цена. Поверьте мне, будьте любезны, докажите свое рыцарство, господа французские офицеры…»

То, что ее судьи в этих словах заметили только излишнее, последнее бесстыдное средство, чтобы уйти от наказания, вряд ли сильно удивило бы подсудимую. Все же она запротестовала, заметив насмешливую улыбку на губах Морне. Она видит в этом безвкусицу и грубое нарушение приличий.

Если она меняет в течение процесса свое поведение, то это происходит всегда внезапно. После того, как она энергично встала и бросила на судей вызывающие взгляды, она вдруг внезапно сломалась без очевидной причины и чуть ли не упала в обморок. Когда ее защитник смотрит на нее глазами верного, но бессильного друга, как будто просит прощения за его недостаточное влияние, то она отвечает ему пожиманием плечами и злющими гримасами. Жандармам, которые за нею наблюдают, напротив, она бросает любезные слова и соблазняющие взгляды. «Все в ней», говорит свидетель процесса, было тайной». Действительно все или почти все остается необъяснимым в ее характере, ее жизни, ее аффекте, ее жестах, ее чувствах и даже в ее словах. Ее близкий друг заверяет, что она хорошо говорила на пяти или шести языках. Несмотря на это, ей так никогда и не удалось научиться отчетливо выражать свои мысли. Ее речи извилистые как ее танцы, и подобны змеям. Художник Франц Намюр, который посещал ее много лет, уверяет, она была самой грустной женщиной, которую он когда-либо встречал. «Кто осмелился бы похвастаться, что смог ее разгадать? – писал он. – Я сделал с нее два портрета, один, где она в городском платье – я не знаю, что с ним сталось, и другой, где танцовщица стоит с индийской диадемой и в ожерелье из изумрудов и топазов. Она часто приходила, действительно… То, что поражало, что удивляло в этой женщине, обласканной удачей, которой судьба дала все: милость, талант, славу, так вот – что удивляло в ней – ее внутренняя и тяжелая грусть. Она охотно оставалась вытянувшейся в кресле и о чем-то мечтала, в течение часа, о чем-то тайном. Я не могу сказать, что хоть раз видел, как улыбалась Мата Хари… Она была суеверна как индуска. Однажды, когда она раздевалась, нефритовый браслет упал с ее руки: – Ой! закричала она, побледнев, – мне это принесет несчастье… Вы увидите, это мне предсказывает несчастье… Сохраните его, это кольцо, я не хочу его больше видеть… Другие сохранили менее тяжелые, менее мрачные и более светские воспоминания о ней. Те, кто встречал ее только на больших светских вечеринках, рисуют ее нам в цветах натянутого энтузиазма. Над чем, тем не менее, все сходятся, что характер ее был таинственным, внезапным и переменчивым».

А свидетели? Уже при первых допросах защитник сообщил о них. Он позволил вызвать людей, высказывания которых могли бы осветить всю темноту процесса. Когда танцовщица узнает, что самые знаменитые из ее друзей появятся как свидетели, она едва ли может сдержать радость. Кокетливо и по-кошачьи она с наслаждением подкрашивает алым карандашом свои губы. Цветок, подарок анонимного поклонника, смягчает строгость ее синего костюма. Теперь она больше не как раньше отвергает конфеты, которые защитник предлагает ей, наоборот, она поглощает их с детским удовлетворением. Теперь она больше не направляет свою улыбку только на жандармов; она одаривает ею и судей, даже в Морне, которого она до сих пор считала Торквемадой, она, кажется, внезапно видит нового друга.

И Массар шипит:

– Комедиантство!

Комедиантство? Но почему? Почему в этой женщине не могло остаться что-то откровенное, цельное, первоначальное? Я, по крайней мере, в беспрерывном поиске светового рефлекса в душе обвиняемой, как бы ни был он слаб, я еще раз спрашиваю себя, не могли ли бы мы, все присутствовать на каком-то процессе, который открыл бы нам ее невиновность.

– Вызовите первого свидетеля защиты, – приказал полковник.

Господин достойной наружности приблизился к барьеру.

– Почему вы попросили вызвать свидетеля? – спросил обвинитель.

Мата Хари, в спокойном тоне, нежно, почти тихо, с улыбкой отвечала:

– Свидетель занимает один из наиболее высоких постов, которые существуют во Франции. Он в курсе всех намерений правительства, всех военных планов. Итак, по моему возвращению из Мадрида, я встретилась с ним. Он был моим первым другом после моего развода, и было вполне естественно, что я с удовольствием встречалась с ним. Мы провели три вечера вместе. Я хотела, чтобы он сказал, был ли хоть какой-то момент во время наших встреч, нашей интимной близости, когда я задала бы ему хоть один вопрос, касающийся войны.

Свидетель, тогда еще французский посол при королевском дворе союзной страны, или совсем только недавно назначенный на этот пост, ответил взволновано:

– Никогда, вообще ни разу!
–

– Это совершенно невероятно, – прервал его обвинитель, – что два человека вместе могли провести три дня, даже не вспомнив о том кошмаре, который преследует нас.

– Это, возможно, покажется невероятным, но это правда, – ответил свидетель. И так как никто не мог бы подвергнуть это сомнению, он добавил:

– Мы говорили об искусстве, о восточном искусстве.

– Вот видите! – впервые громко воскликнул защитник, – теперь вы видите это, эта женщина проводит три дня с одним из наших ключевых государственных деятелей и не говорит с ним ни слова о том, что может больше всего заинтересовать наших врагов.

Морне возразил ему хладнокровно и непримиримо:

– Подсудимая достаточно умна, чтобы знать, что у опытного дипломата нельзя так же легко выманить тайну, как это происходит с опьяненными любовью молодыми офицерами, которые неспособны не довериться знаменитой художнице. Все же она не преминула воспользоваться влиянием важного человека, который поддерживает с нею нежные отношения. Говорили и, возможно, это правда, что некоторые письма Маты Хари ее друзьям в Мадриде и Амстердаме были написаны на официальных бланках министерства иностранных дел. Еще этим она пыталась доказать прежде всего тем, которые ей платили, что она располагала связями, дававшими ей возможность проникать в государственные тайны. Ее заметное для других шпионов появление в обществе знаменитого посла, который стоит здесь перед нами, украшало ее нимбом, который позволял бы ей держаться требовательно и претенциозно.

При этих словах свидетель побледнел и замолчал. Предположения обвинителя кажутся ему, без сомнения, логичными. Но когда его спросили, не может ли он еще что-то добавить, он повторил, как настоящий джентльмен:

– Хорошее мнение, которое у меня было об этой даме, ни в коей мере не ухудшилось из-за только что произнесенного.

Он поклонился танцовщице и удалился, так же серьезно, как и пришел.

Среди приглашенных свидетелей находился также бывший военный министр; но так как он был нужен на фронте, он не смог лично последовать призыву той, которая, согласно его письмам, была самой глубокой любовью его жизни. Президент принял к сведению, что этот свидетель объяснил чиновнику, уполномоченному его допросить, что подсудимая никогда не говорила с ним о войне, а также не задавала ему вопросы, которые показались бы ему подозрительными.

– Но кто тогда, однако, – спросил обвинитель, – сообщил вам о подготовке к наступлению 1916 года?

– Никто.

– Как? Вы отрицают, что знали об этой подготовке?

– Я признаюсь, что я, находясь тогда в зоне боевых действий, чтобы позаботиться о капитане Марове, чувствовала признаки подготовки большого наступления. Разные друзья-офицеры намекали мне на это; все же, однако, подумайте, если бы я и захотела передать такие сведения немцам, это было бы для меня совершенно невозможно.

– Тем не менее доказано, что вы постоянно переписывались с Амстердамом. Дипломатическое представительство нейтральной страны принимало ваши письма; оно же пересылало их дальше, полагая, что они были предназначены для вашей дочери.

– Я писала, это правда, но я не посылала никаких сообщений о войне.

– Во всяком случае, вы тогда писали также внушающему страх руководителю немецкого шпионажа в Голландии. Мы знаем об этом с уверенностью, и мы знаем также, что ваши письма были подписаны псевдонимом Х-21.