Чтение онлайн

Но по прошествіи четырехъ или пяти мсяцевъ на нее начало нападать раздумье. Становилось необходимымъ оформить положеніе, а продолжать по-прежнему оказывалось невозможнымъ. Когда честная женщина, мать двоихъ дтей, иметъ въ виду произвести на свтъ третьяго, нужно, чтобы налицо быль мужчина, который могъ бы заявить: «это мое дло!»

Она сообщила объ этомъ Мартинесу, и Мартинесъ отвтилъ: «очень хорошо!» на вс ея рчи. Тмъ не мене, онъ поморщился и принялъ плачевный видъ, точно его грубо столкнули съ тхъ идеальныхъ высотъ, гд онъ любилъ искать убжища отъ жизненной прозы. Онъ прибавилъ, что, вроятно, придется долго ждать бумагъ, необходимыхъ для внчанія такъ какъ Хуэльва далеко.

Тона стала жить надеждой, сосредоточивши вс мысли на этой далекой Хуэльв, которая, по ея представленіямъ, должна была находиться гд-нибудь по близости Кубы или Филиппинскихъ островъ.

Однако, недля шла за недлею и необходимость внчанія становилась все очевидне. «Мартинесъ, синьоръ Мартинесъ, осталось всего два мсяца. Уже невозможно скрыть, чего мы ждемъ, и люди начинаютъ примчать. Что скажутъ мальчишки, когда застанутъ въ дом новаго брата?»

Мартинесъ возражалъ: «Это не моя вина. Ты видишь, сколько писемъ я пишу, чтобы ускорить высылку бумагъ…»

Въ одинъ прекрасный день стражникъ объявилъ, что самъ детъ въ Хуэльву за проклятыми документами и уже получилъ отпускъ отъ своего начальства.

Превосходно! Такое ршеніе было весьма пріятно синь Тон. Чтобы облегчить ему путешествіе, она отдала вс деньги, какія были въ выручк, затмъ въ послдній разъ погладила его по голов и пролила нсколько слезъ, говоря:

– До свиданія, добрый путь!..

Бдной Тон никогда уже не суждено было свидться съ синьоромъ Мартинесомъ. Среди стражниковъ, обслуживавшихъ берегъ, нашлась добрая душа, доставившая себ удовольствіе открыть ей истину. Никогда не было рчи о поздк въ Хуэльву. Письма Мартинесъ отправлялъ въ Мадридъ: въ нихъ заключались просьбы о перевод на другой постъ, подальше отъ Валенсіи, климатъ которой ему якобы вреденъ. И въ самомъ дл, его перевели въ Коронью.

Синья Тона подумала, что сойдетъ съ ума. Воръ, и хуже вора! Смотрите, какой недотрога! Вотъ врь посл этого людямъ, которые такъ хорошо говорятъ. Такъ отплатить ей, которая рада была отдать ему послдній грошъ и ублажала его подъ навсомъ въ часы сіесты ни дать, ни взять, какъ родная мать.

Но все отчаяніе бдной женщины не помшало появленію на свтъ того, что было причиною необходимости брака; и нсколько мсяцевъ спустя синья Тона подавала стаканы, прижимая къ свой пышной груди блдную, слабенькую, голубоглазую двочку, съ объемистой блокурой головкой, походившей на золотой шаръ.

II

Прошли года безъ малйшей перемны въ однообразномъ существованіи семейста, которое жило въ лодк, превращенной въ харчевню.

Ректоръ былъ настоящій морякъ, коренастый, флегматичный, безстрашный передъ опасностью. Изъ «кошки» онъ превратился въ матроса; на него дядя Борраска надялся больше, чмъ на весь остальной экипажъ; и ежемсячно онъ отдавалъ матери четыре или пять сбереженныхъ дуро, которые она клала для него на храненіе подъ матрацъ.

Антоніо не имлъ ремесла. Между матерью и имъ шла борьба. Тона находила ему мста, a онъ ихъ бросалъ черезъ нсколько дней. Съ недлю онъ прожилъ въ ученикахъ у башмачника; побольше двухъ мсяцевъ проплавалъ съ дядей Борраска въ качеств юнги, но хозяину надоло кричать на него, не будучи въ силахъ добиться повиновенія. Потомъ онъ попробовалъ сдлаться бочаромъ: это ремесло считалось наилучшимъ; но хозяинъ выставилъ его вонъ очень скоро. Наконецъ, въ семнадцать лтъ, онъ поступилъ въ артель разгрузчиковъ и работалъ не чаще двухъ разъ въ недлю, да и то съ большой неохотой.

Тмъ не мене, его праздношатайство и порочныя привычки почти прощались синьею Тоною, когда она любовалась имъ по праздникамъ – а для этого бродяги почти каждый день бывалъ праздникъ, – въ шелковой фуражк съ пышнымъ дномъ надъ темно-бронзовымъ лицомъ съ пробивавшимися усиками, въ синей холщевой куртк, прилегавшей къ стройному тлу, въ черномъ шелковомъ пояс, замотанномъ вокругъ фланелевой рубашки въ черныхъ и зеленыхъ клткахъ. Какъ бы тамъ ни было, она гордилась тмъ, что была матерью этого красиваго мальчишки, который явно намревался стать такимъ же негодяемъ, какъ недоброй памяти Мартинесъ; но ея Антоніо общалъ быть живе, смле, предпріимчиве; это доказывалось тмъ, что кабаньяльскія двицы уже соперничали передъ нимъ въ качеств влюбленныхъ.

Тона радовалась, узнавая, какъ он цнятъ ея сына, и бывала извщена обо всхъ его похожденіяхъ. Какая жалость, что онъ такъ любитъ эту проклятую водку! Вотъ кого можно назвать настоящимъ мужчиной; онъ – совсмъ не то, что его сонный братецъ, котораго не расшевелишь, хоть прозжай по немъ въ телг.

Въ одинъ воскресный вечеръ, въ кабак «Добрыхъ Нравовъ», – ужасно ироническое названіе! – Антоніо поссорился съ артелью разгрузчиковъ, работавшихъ дешевле: полетли стаканы и, когда для водворенія мира явилась полиція, то захватила его съ ножемъ въ рук, среди преслдованія враговъ между столами. Боле недли его продержали въ кутузк при общинномъ дом. Слезы синьи Тоны и хлопоты дяди Марьяно, который былъ вліятельнымъ выборщикомъ, вызволили его на этотъ разъ; но исправился онъ такъ мало, что въ самый вечеръ своего освобожденія вновь замахнулся тмъ же ножемъ на двухъ англійскихъ моряковъ, которые, напившись вмст съ нимъ, захотли его вздуть.

Онъ былъ у всхъ на виду въ Кабаньял. Неважный работникъ, но крпче кого угодно въ т ночи, когда на всхъ парусахъ плавалось изъ кабака въ кабакъ вплоть до утра.

Мать не видала его иногда по цлымъ недлямъ. У него была любовная связь, почти серьезная и походившая, по словамъ многихъ, на рановременное обрученіе. Но синья Тона не одобряла этой связи. Разумется, она не надялась женить Антоніо на принцесс, но дочка тартанеро, дяди Паэлья, казалась ей уже слишкомъ ничтожною. Эта Долоресъ была безстыдна, какъ обезьяна, очень красива, – этого нельзя было отрицать, – но способна състь живьемъ ту несчастную свекровь, которой достанется въ невстки.

Да и какъ можно было ждать иного? Эта двченка выросла безъ матери, не разлучаясь съ дядей Паэльей, пьяницею, который бывалъ навесел съ восхода солнца, когда садился на свою тартану [5] , и впалъ въ чахотку отъ пьянства, полезнаго единственно его носу, который краснлъ и толстлъ все боле и боле.

Человкъ онъ былъ безчестный и пользовался сквернйшей репутаціей. Заработокъ онъ находилъ лишь въ Валенсіи, въ рыбацкомъ квартал. Когда приставалъ англійскій пароходъ, онъ безъ стыда предлагалъ матросамъ свезти ихъ въ публичные дома, а въ лтнія ночи бралъ къ себ на тартану цлый грузъ двокъ въ свтлыхъ свободныхъ платьяхъ, съ наштукатуренными щеками и съ цвтами въ волосахъ, и развозилъ ихъ вмст съ ихъ пріятелями по береговымъ харчевнямъ, гд кутили до утра, тогда какъ самъ онъ, сидя въ сторонк и ни на минуту не разставаясь со своимъ кнутомъ и съ виннымъ кувшиномъ, напивался, отечески созерцая тхъ, кого называлъ «своими овечками».

Хуже всего было то, что онъ не стснялся и передъ собственною дочерью. Онъ говорилъ съ нею въ тхъ же выраженіяхъ, какъ и со своими кліентками. Во хмлю онъ бывалъ болтливъ, неудержимо высказывалъ все вслухъ; и напуганная малютка Долоресъ, убгая отъ толчковъ его ногъ, широко раскрывала глаза съ выраженіемъ нездороваго любопытства, прислушиваясь къ непристойнымъ рчамъ стараго Паэльи, который самъ себ разсказывалъ обо всхъ гадостяхъ, виднныхъ имъ въ теченіе ночи.

Таково было воспитаніе Долоресъ. Какъ же хотть, чтобъ она чего-либо не знала? Главнымъ образомъ, по этой причин Тона отказывалась принять ее въ свою семью. Если двушка не погибла еще совершенно теперь, когда начала превращаться въ хорошенькую женщину, то единственно благодаря добрымъ совтамъ двухъ-трехъ сосдокъ. Тмъ не мене, отношенія ея къ Антоніо уже породили множество сплетенъ. Послдній приходилъ въ домъ своей возлюбленной, точно хозяинъ, и почти всегда обдалъ съ нею, пользуясь тмъ, что тартанеро возвращался позднею ночью. Молодая двушка чинила ему блье, а порою даже шарила въ карманахъ отца и брала оттуда мелочь, которую дарила своему поклоннику; это давало пьяниц поводъ произносить пространныя ругательства по адресу лицемрныхъ друзей: онъ предполагалъ, что въ т минуты, когда винные пары застилаютъ ему зрніе, собутыльники таскаютъ у него песеты.