Чтение онлайн

Итакъ, синья Тона жила совсмъ одиноко. Ректоръ постоянно бывалъ на мор, охотясь за песетами, какъ онъ говорилъ, то ловя рыбу, то нанимаясь матросомъ на одну изъ габаръ [6] , ходящихъ за солью въ Торревьеху; Антоніо бгалъ по харчевнямъ или просиживалъ у дяди Паэльи, у котораго только что не поселился. Такъ она близилась къ старости за прилавкомъ своего кабачка, имя около себя лишь одну свою дочь, къ которой питала странную, какую-то непостоянную любовь: эта двочка была живымъ портретомъ Мартинеса… «Далъ бы Богъ, чтобы чортъ побралъ этого мошенника!»

Ршительно оказывалось, что Богъ печется о честныхъ людяхъ далеко не всегда. Дла шли значительно хуже, чмъ въ первое время ея вдовства. Другія старыя лодки, выброшенныя на песокъ, были обращены въ харчевни, и теперь рыбакамъ предоставлялся выборъ. Кром того, она дурнла, и морякамъ уже не такъ хотлось пить, ухаживая за нею.

Результатъ: хотя трактирчикъ удержалъ за собою своихъ старыхъ завсегдатаевъ, онъ приносилъ не боле того, что было необходимо для жизни. Нердко, глядя издали на свою блую лачужку, Тона съ печалью убждалась, что огонь погасъ, изгородь почти обвалилась, что за плетнемъ нтъ свиньи, которая бы хрюкала въ ожиданіи ежегодной казни, и что по пустынному взморью грустно бродитъ не боле полудюжины куръ.

Время шло для нея однообразно и медленно; изъ мрачной полудремоты ее выводили только выходки Антоніо или созерцаніе портрета синьора Мартинеса въ мундир, который она оставила на стн своей каюты изъ какой-то утонченной жестокости, какъ бы въ напоминаніе себ самой о своей минувшей слабости.

Маленькая Росета, эта двочка, попавшая въ лодку по милости и благодаря стараніямъ плутоватаго стражника, не могла похвалиться большимъ вниманіемъ со стороны матери. Она росла на свобод, точно дикій зврокъ. Днемъ ее можно было видть лишь въ т часы, когда голодъ приводилъ ее домой; а съ наступленіемъ ночи Тон часто приходилось отправляться ее разыскивать и потомъ, хорошенько выпоровши, запирать въ лодк. «Должно покоряться вол Божьей; но въ этой сопливк посланъ новый крестъ ея бдной матери!» Росета была дика и любила одиночество; она валялась на мокромъ песк, а то собирала раковины и улитокъ или сгребала водоросли въ кучи. Порою она цлыми часами не двигалась, устремивши въ пространство пристальный и расплывчатый взглядъ, какой бываетъ у находящихся въ гипноз, между тмъ, какъ соленый морской втеръ трепалъ ея блокурую гриву и раздувалъ старую юбку, обнажая худенькія ножки ослпительной близны, лишь на ступняхъ темно-красныя отъ солнечнаго зноя. Она лежала такъ часъ за часомъ, утопая животомъ во влажномъ песк, который уступалъ ея всу, между тмъ какъ лицо ей лизаль тонкій слой воды, то приближавшійся, то отступавшій по блестящему взморью.

Въ ней была неисправима страсть къ бродяжничеству, и Тона справедливо отзывалась о ней такъ: «Яблоко отъ яблоньки недалеко падаетъ». Ея мошенникъ-отецъ тоже просиживалъ цлыми часами, по-дурацки таращась на горизонтъ и видя сны съ открытыми глазами; ни на что другое онъ не годился. Если бы матери понадобилось жить трудами дочери, то ей скоро пришлось бы протянуть ноги. Бездльница, праздношатайка! Въ кабачк она била стаканы и тарелки, какъ скоро принималась ихъ мыть; рыба сгорала на сковородк, когда двочку оставляли смотрть за жаровней. Словомъ, съ ней ничего не оставалось длать, какъ предоставлять ей бгать по берегу или посылать ее въ Кабаньяльскую школу. Временами на двочку нападало безумное желаніе учиться и, рискуя быть побитой, она вырывалась изъ дому, чтобы бжать къ учительниц; но нсколько дней спустя, какъ скоро мать оказывалась расположенной разршить ей это, она убгала изъ школы.

Только лтомъ бдная Тона видла отъ нея кое-какую помощь. Тогда желаніе заработать соединялось съ любовью къ бродяжничеству и, захвативъ кувшинъ такого же роста, какъ она сама, Росета ходила со стаканомъ въ рук по взморью купальщиковъ, смло пробиралась между роскошными экипажами, хавшими на молъ, смотрла во вс стороны своими мечтательными глазами, потряхивала блокурою гривою и кричала пронзительнымъ голосомъ: «Воды, воды холодной!» Въ другіе дни она такъ ходила съ корзиною пирожковъ: «Соленые и сладкіе!» При помощи этой маленькой торговли, Росет удавалось по вечерамъ вручать матери по два и по три реала, что нсколько проясняло хмурую физіономію Тоны, которая отъ дурного положенія длъ стала эгоистичной.

Такъ выросла Росета въ суровомъ уединеніи, съ пугающимъ равнодушіемъ принимая колотушки матери, ненавидя Антоніо, который никогда не дарилъ ее вниманіемъ, улыбаясь по временамъ Ректору, который, когда попадалъ на берегъ, имлъ обыкновеніе дружески дергать ее за спутанныя космы, и презирая береговыхъ озорниковъ, отъ которыхъ она сторонилась съ гордымъ видомъ маленькой царицы.

Въ конц концовъ, Тона совсмъ перестала заниматься двочкой, хотя та одна просиживапа съ нею зимніе вечера въ ея пустомъ жилищ. Напротивъ того, Антоніо и дочка тартанеро были ея постоянною заботою. Эта мерзавка, видно, задумала отнять у нея всю ея семью; она уже не довольствовалась Аніоніо, а приманила къ себ и Ректора. Послдній, по выход на берегъ, пролеталъ по материнскому кабачку, точно облачко, посл чего, уведенный братомъ, отправлялся отдыхать къ тартанеро, гд его присутствіе ничуть не стсняло влюбленныхъ.

Въ сущности, Тону раздражало не столько вліяніе, какое Долоресъ пріобрла на ея сыновей, сколько крушеніе одного проекта, съ которымъ она носилась уже давно. Она мечтала женить Антоніо на Росаріи, дочери своей старинной пріятельницы. По красот эту двушку нельзя было сравнивать съ дочерью тартанеро, но синья Тона была неистощима въ похвалахъ ея доброт, – свойству существъ незначительныхъ. Одного она вслухъ не говорила, хотя въ этомъ заключалось главное: именно, что Росарія, дочь ея выбора, была сирота; родители же ея держали въ Кабаньял лавочку, гд Тона длала закупки, и теперь, посл ихъ смерти, ихъ единственной наслдниц досталось почти богатство, – не мене трехъ или четырехъ тысячъ дуро.

А какъ бдная малютка любила Антоніо! При встрчахъ съ нимъ на улицахъ Кабаньяля она всегда кланялась ему съ видомъ покорной овечки и просиживала подолгу на взморь, представляя себ удовольствіе бесдовать съ синьею Тоною только потому, что та приходилась матерью смлому парню, будоражившему весь берегъ.

Но отъ этого мальчишки нечего было ждать добра. Сама Долоресъ, при всемъ вліяніи, какое на него имла, не въ состояніи была удержать его, когда на него нападала дурь. Тогда онъ пропадалъ по цлымъ недлямъ, а впослдствіи доходили слухи, что онъ пробылъ все время въ Валенсіи и тамъ днемъ спалъ гд-нибудь въ скверномъ вертеп на Рыбацкой улиц, а ночью напивался, колотилъ робкихъ участницъ своихъ кутежей и, точно изголодавшійся пиратъ, растрачивалъ на оргіи то, что выигралъ въ какомъ-нибудь подозрительномъ притон.

Во время одной изъ этихъ отлучекъ онъ совершилъ проступокъ, стоившій матери мсяца слезъ и безконечныхъ стованій; вмст съ нсколькими пріятелями онъ поступилъ въ военный флотъ. Этимъ повсамъ надоло жить въ Кабаньял, и вино мстныхъ кабаковъ стало казаться прснымъ.

Итакъ, насталъ день, когда этоть чертовскій парень, весь въ синемъ, въ блой шапочк набекрень и съ мшкомъ за спиною, разстался съ матерью и съ Долоресъ, чтобы отправиться въ гавань Картагену, гд стоялъ корабль, на который онъ былъ назначенъ.

«Съ Богомъ!» Синья Тона очень любила его, но по крайней мр теперь могла быть спокойной. Всего грустне ей было смотрть на бдную Росарію, которая, всегда молчаливая и кроткая, приходила на взморье шить вмст съ Росетой и съ робкимъ волненіемъ спрашивала у синьи Тоны, не получила ли та письма отъ моряка.

Вс три женщины мысленно слдили за своимъ Антоніо, этимъ несравненнымъ матросомъ, на всхъ путяхъ и рейсахъ «Города Мадрида», фрегата, на которомъ онъ отплылъ. Какъ он волновались, когда на влажныя доски прилавка падалъ узенькій конвертъ, запечатанный то красной облаткой, то хлбнымъ мякишемъ и украшенный слдующимъ сложнымъ адресомъ, выведеннымъ крупными буквами: «Госпож Тон, въ трактир, рядомъ съ Бычьимъ Дворомъ». Отъ этихъ грубыхъ конвертовъ, казалось, шелъ какой-то особый заморскій запахъ, говорившій о тропической растительности, о бурныхъ моряхъ, о берегахъ, повитыхъ розоватымъ туманомъ и о сверкающихъ небесахъ; читая и перечитывая четыре страницы, женщины мечтали о невдомыхъ странахъ, воображая себ негровъ въ Гаванн, китайцевъ на Филиппинскихъ островахъ и новые города южной Америки.

«Что за парень! Сколько у него будетъ поразсказать, когда онъ вернется! Можетъ быть, оно вышло и къ лучшему, что онъ вздумалъ ухать: пожалуй, мозги у него станутъ на мсто». И синья Тона, вновь охваченная тою слабостью, благодаря которой безмрно любила своего младшаго сына, помышляла съ нкоторымъ негодованіемъ, что ея бравый молодчикъ Антоніо терпитъ гнеть суровой корабельной дисциплины, тогда какъ старшій, Ректоръ, котораго она считала недоумкомъ, плыветъ на всхъ парусахъ и сталъ чуть не важной особой въ кругу рыбаковъ.