Чтение онлайн

В Париже, как и в других местах, главной функцией парламента была судейская, причем апелляции не допускались, но были возможны в первой инстанции, особенно если рассматривались дела очень важных персон. Судьи — их было более 2000, 20 из них являлись президентами парламентов «в бархатных шапочках» — входили в состав многих палат: самые молодые (и часто самые непокорные) заседали в отделениях «Кассиционного суда», двух палатах, где разбирались совсем незначительные дела; над ними было пять Следственных палат, где проводился разбор главным образом письменных прошений и в чем-то неясных гражданских дел; наверху парламентской пирамиды находилась Большая палата, средоточие «судейских крючков высокого ранга», людей опытных, зрелого возраста, во главе с первым президентом, единственным судьей высочайшего ранга, назначенным самим королем (кроме «людей» короля — Генерального прокурора и его заместителя). «Латурнель» (палата, где судьи сменяли друг друга) занималась уголовными делами, а каникулярная судебная палата занималась срочными делами (в сентябре и октябре во время сбора винограда и в течение еще приблизительно ста дней; по сведениям Ролана Мунье, парламент не заседал и двухсот дней в году).

Вся эта «честная компания», обосновавшаяся во «Дворце» (в Ситэ), состояла из судей, множества секретарей, судебных исполнителей, нотариусов, прокуроров, адвокатов (они не были должностными лицами), сборщиков денег, чиновников, ставящих печати, и чиновников, разогревавших воск для печатей, и огромного количества всякого рода паразитов, не говоря уж о лавочниках и книготорговцах «галереи дворца». Большинство находили пристанище поблизости, среди разномастной публики, поблизости от рынка, лавки, церкви или кабаков. В своем квартале и своем приходе парижане знали друг друга, часто встречались, охотно разговаривали — что в скором времени сыграет важную роль.

«Господа» или, используя более почтительное обращение, «Наши господа из парламента», занимали в этом избранном обществе видное место (конечно, после родовитой аристократии), если судить по пышности их камзолов, великолепию особняков, экипажей и лакеев, по невероятному богатству поместий, земель, виноградников и даже замков, расположенных поблизости, откуда им привозили, не оплачивая ввозную городскую пошлину, продукты для собственного потребления и… для продажи. Все они были достаточно знатными дворянами (редко военными и гораздо чаще судейскими) и могли получить титул шталмейстера, шевалье и даже более высокие титулы. Богатство этих людей было баснословным, хотя доходы разнились и не достигали уровня принцев и министров. Доходы получались не от должностей, а от земельной собственности, сеньорских владений и даже от тайного предоставления ссуды под проценты (чтобы не называть это ростовщичеством), а также от участия в «делах короля».

Конечно, не эти «господа» мешали Мазарини, совсем наоборот. Они претендовали на участие в управлении королевством, что было не ново, и немедленно после смерти Людовика XIII напомнили о себе.

Все парламенты (и очень часто суды помощников) имели одновременно право и обязанность записывать в реестр («регистрировать») королевские решения, в частности эдикты, для их последующего обнародования и исполнения (по возможности). «Регистрация» могла сопровождаться «смиренными замечаниями», вначале — простыми пометками, в основном юридическими, касательно соответствия текста указа прежним законодательным актам и возможного их улучшения. Чаще всего и в Париже, и в провинции эта процедура была согласованной и полюбовной, но как только королевская власть выказывала слабину или, напротив, проявляла силу и смелость, замечания становились желчными, проблемы критиковались по существу, а не по форме, бывали даже случаи отказа в регистрации. Если переговоры заканчивались неудачно, «король в своем совете» направлял взбунтовавшемуся парламенту письма-приказы (то есть приказы, не допускающие возражений), иногда это делалось дважды. В случае длительного сопротивления король, канцлер, принцы крови и все их токружение отправлялись во дворец, на «королевское заседание», где в самой торжественной обстановке король объявлял свою волю, сопротивляться которой было невозможно и немыслимо. Впрочем, стоило королю уехать, и парламент мог изменить мнение, вернуться к изначальной позиции и даже забастовать. Тогда начинался открытый бунт, против которого монарх мог применить суровые меры, вплоть до ареста подозреваемых подстрекателей и высылки некоторых членов парламента, а то и всего парламента.

Во времена Регентства, при малолетнем короле, парламент (как и некоторые высокородные дворяне) утверждал, что не может быть и речи о полноценном королевском правлении и что curia regis, то есть двор прежнего образца, как во времена Капетингов, когда и был создан парламент, необходимо восстановить в полном составе, следовательно, все парламентарии должны участвовать в работе совета, принимая законодательные и административные решения. Мазарини не мог и помыслить о подобном, а королева открыто презирала простолюдинов, недавно возведенных во Дворянство. Не заходя слишком далеко, парламент требовал хотя бы права контролировать «налоговые эдикты» (то есть финансовые), заявляя все больше придирок. Этот орган заявлял, что король не способен надлежащим образом проводить заседания и что решения, принятые непосредственно в Королевском совете («постановления совета», их использовали все чаще), должны контролироваться и не идти против желаний (desiderata) парламентариев. Дело заходило слишком далеко; несколько лет удавалось торговаться, но делать это становилось все труднее, конфликт был неизбежен. За конфликтом между советом (то есть Мазарини) и Парижским парламентом (примеру которого следовали провинциальные парламенты) последовала яростная борьба межу чиновниками и комиссарами, поскольку последних (в том числе интендантов) тщательно отбирали по приказу короля, вводили в Совет и наделяли, в одностороннем порядке, почти королевским всемогуществом. Конфликт созрел к началу века, но борьба никогда не велась в столь острой форме. Не останавливаясь на деталях, поговорим об очень серьезной проблеме.

Больше ста лет король продавал «в розницу» свою власть, в основном судебную и финансовую, как в провинции, так и в Париже. Как мы уже говорили, с 1604 года все чиновники короля могли свободно (если не совершали серьезных преступлений) передавать, завещать, продавать свою должность, то есть право судить и навязывать свои решения, лишь бы регулярно платили годовой процент, или «полетту». Многие десятки тысяч чиновников, от самых мелких до самых крупных, были свято уверены, что они и есть судебная, финансовая и иная власть. Велик был соблазн злоупотребить этой властью: оказать протекцию друзьям, уничтожить врагов и получить существенную прибавку к законному жалованью. Сам король не стесняясь извлекал прибыль из этого почти класса чиновников-собственников, разделяя их должности и увеличивая оклады.

Снова и снова разделять должности значило обесценивать их; первого обладателя практически вынуждали, ради сохранения своего положения и доходов, будь он байи окружного суда или высокородный парламентарий, выкупать разделенную должность (хотя сделать это мог далеко не каждый!).

«Увеличение жалованья» (теоретически, жалованье равнялось годовому проценту от стоимости должности и выплачивалось более или менее — скорее менее, чем более — регулярно) означало внесение обладателем должности некой дополнительной суммы, на процент от которой он мог когда-нибудь рассчитывать. Вот почему чиновники, какими бы могущественными они себя ни чувствовали, считали, что их обирают ненавистные министры великого короля, которого они, конечно, обманывают! Фактически, их облагали все большими налогами, а положение и власть только уменьшались.

Чтобы бороться с леностью, злоупотреблениями и неэффективной работой чиновников, королевский совет направлял к ним так называемых комиссаров и интендантов, которым на время и в определенной провинции делегировалась часть королевской власти. Поскольку комиссары представляли короля, все должны были повиноваться им. Эти королевские инспекторы (missi dominici) — старинный, но весьма выразительный термин — выбирались из верных парламентариев высокого Ранга, государственных советников и докладчиков в Государственном совете. Советники и докладчики работали в совете, где первые выполняли основную часть работы — готовили решения и законы, а Вторые «докладывали», то есть собирали и представши дела.

Всех их выбирал король, а потом королева-регентша (то есть Мазарини) за верность, достойное поведение и влияние. Выбранные чиновники полностью зависели от монарха, и в случае успеха миссии их могло ждать блестящее будущее. Вначале миссия чиновника была строго ограничена в пространстве, во времени и содержательно. Довольно быстро их наделили судейскими и полицейскими функциями, они могли теперь становиться членами суда любой провинции и даже председательствовать там, контролировать общественный порядок, снабжение, передвижение армии, в некоторых случаях — поведение дворян и высших чиновников, отчитываясь перед советом (обычно через государственного секретаря или канцлера); они даже имели право наказывать преступников. Вполне естественно, что чиновники среднего звена и советники-дворяне не жаловали своих «проверяющих»: те принижали их, обесценивали должности. Чиновники финансового ведомства, разночинцы из кантонов, Избранные, новые провинциальные дворяне, в том числе казначеи, любили их еще меньше. Дело в том, что посланные комиссары, которых все чаще презрительно, с ненавистью называли интендантами, наблюдали за распределением и сбором налогов и стремились закрепить за собой это исключительное право. Со времени вступления королевства в войну денег требовалось так много, а чиновники Министерства финансов работали так медленно, что исполнение королевских решений в форме распоряжений (1641—1642 годы) поручалось именно назначенным интендантам, которых сопровождали финансисты и солдаты. Такие «новшества», как тогда говорили, вызывали недовольство и даже заговоры, о которых неизбежно становилось известно канцлеру Сегье: в письмах пространно и велеречиво чиновники жаловались на обыски, слишком строгий контроль, наказания и безденежье. Мелкие чиновники финансового ведомства — Избранные (конечно, не в том смысле, который мы вкладываем в это слово в XX веке) — в 1641 году создали «синдикат» (так они сами себя называли), очень хорошо организованный, с центральным бюро в Париже, регулярно выпускавшим бюллетень, в котором разоблачались незаконные поборы финансовых интендантов. Они называли их ворами, «гарпиями» и в своей борьбе были отважнее синдиката главных казначеев Франции, людей более взвешенных или хитрых. Заметим, однако, что финансовые чиновники лишились части наиболее прибыльных функций, а в период с 1635 по 1640 год началось разделение должностей, за счет чего и происходило «увеличение» жалованья. Все парламенты, дорожившие своей властью, не уступали чиновникам в резких разоблачениях преступлений комиссаров и интендантов провинций.

Следует подчеркнуть, что противостояние чиновников и комиссаров началось много раньше эпохи Регентства и усилилось в период с 1636 по 1640 год, когда королевству, втянутому в трудную войну, требовались настолько значительные средства, что налоги удваивались и даже утраивались: именно этим и объясняются авторитарные меры и Резкие протесты.

Да, именно война, славная и позорная война, требовавшая все больше денег, является ключом к истории, эпохи, в которой исследователи взяли Аурную манеру видеть главными действующими лицами мерзкого «сицилийца», важных судей, великолепных вельмож и прекрасных дам — легкомысленных и развратных, обожавших заговоры…

Деньги и война — главные действующие лица Регентства, но Мазарини при поддержке королевы, сумеет постепенно укрепить и подавить их.

Самая характерная черта высокородного дворянства заключается б безусловном осознании собственного величия, в самолюбовании, способности повелевать, но главное — бесконечно обогащаться, чувствуя себя в полном праве делать это.

В королевстве нашлось бы, вероятно, 200—300 тысяч более или менее могущественных и богатых дворян, которые полагали или должны были полагать, что их привычная обязанность — служить королю шпагой и советом, некоторые аристократы мечтали, кроме того, о монархе, живущем в окружении верных дворян. Важная роль отводилась тем, кто, по праву рождения, происхождения, титулов, могущества и влиятельности рода, должны были верно и непоколебимо поддерживать юного короля, королеву-регентшу и тех, кто помогал им править и побеждать. Впрочем, выполняли они свой долг от случая к случаю, находя себя слишком высокородными, чтобы опуститься до служения кому бы то ни было, — во всяком случае, до усердного служения этому ребенку, этой женщине и этому наглому «сицилийцу».