Чтение онлайн

В столь странном отношении большинства дворян (за редким исключением), о котором мы будем говорить на протяжении всего повествования, не было ничего нового, хотя сам факт регентства и личность Мазарини усиливали его проявления. Но возвращаясь мысленно к предыдущему несчастному регентству Марии Медичи, вспомним, что царствование Людовика XIII было отмечено полудюжиной серьезных заговоров, в которых оказались замешанными высокородные дворяне и даже члены королевской семьи. Как и в прежние времена, каждый знатный дворянин, невероятно гордившийся рождением и положением (как будто в этом может быть личная заслуга человека!), почитал себя полновластным хозяином своих замков, своих земель, своих прав, своего личного правосудия, своих чиновников, своих вассалов, своих слуг и даже крестьян, работавших на его землях; он кормил одних, помогал другим, ожидая в ответ помощи, поддержки и повиновения, даже против короля. Средневековье (абсолютизм — священный принцип) было все еще живо в 1643 году, и главные враги Мазарини, то есть государства, хотим мы того или нет, находились именно при дворе и при провинциальных дворах в большей степени, чем на полях сражений в империи, Нидерландах и Испании.

Самыми высокородными из знатных, но не самыми благоразумными были принцы крови: Орлеанские, Бурбоны-Конде; бастарды Бандома, потомки Генриха IV и Габриэль д'Эстре [47] . Они — в компании некоторых других аристократов (Роганов, Буйонов) — будут на первых, но не всегда самых славных ролях. Представим читателям раз и навсегда главных действующих лиц.

Начнем с Гастона [48] , сына, брата и дяди трех королей, которому недоставало одного — самому сесть на трон, и он никогда ничего другого не хотел, даже когда надежда растаяла после запоздалого рождения первого племянника (1638 год), а потом и второго (1640 год). Почти неприличное предпочтение матери, природная одаренность, обаяние, здоровье, высокая культура и безразличие, которых так не хватало его брату [49] … всего этого недостаточно, чтобы объяснить смесь дерзости, коварства, легкомыслия и трусости, не говоря уж о безнравственности, свойственной всем аристократам, которыми он отличался. Впрочем, были в нем и хорошие черты. Он участвовал по меньшей мере в шести серьезных заговорах против Ришелье и своего брата (который обо всем помнил и в последний раз простил ему незадолго до своей смерти), в каждом из заговоров были одновременно замешаны испанцы (в принципе — враги Франции, но, если речь идет о принцах, разве это слово имеет какой-то смысл?) и убийцы, и Гастон скомпрометировал себя беспечным поведением, но отрекался от всех, а то и доносил на них. Этот принц, такой «очаровательный» в описаниях доброжелательных биографов, был одновременно не способен и недостоин управлять французским королевством. И все-таки несовершеннолетие короля и неспособность женщины, пусть даже и королевы, командовать армией, подарили ему должность генерального наместника, которую он легко превратил бы в параллельное регентство, если бы ему хватило ума. Его положение, богатство (он тратил больше 2 миллионов ливров в год) и окружение, где смешивалось все самое лучшее и самое худшее, могли бы представлять опасность для любого другого человека, кроме Мазарини: Джулио прекрасно знал Гастона еще во времена первых приездов во Францию (до рождения дофина) и в 1632 году даже пытался помочь в безнадежной попытке жениться на сестре герцога Лотарингского, но этого союза не хотел ни Людовик XIII, ни Ришелье, из политических соображений. Мазарини всегда был крайне любезен с принцем и осыпал его дорогими подарками: ведь Гастон долго оставался наиболее вероятным претендентом на трон. Королева ценила, что Гастон в ее присутствии не проявляет дурных манер, не гримасничает, не свистит и не ругается. Гастон был осторожен с премьер-министром, который его слишком хорошо знал, чтобы бояться по-настоящему. Мазарини сумел подольститься к нему и изолировать, поссорив с другими влиятельными персонами; колебания и страшное малодушие приведут к тому, что его не слишком блестящая карьера закончится ссылкой, правда, ссылкой роскошной, в собственном замке в Блуа, где он умер в окружении распутников, атеистов и святош за год до Мазарини: ему исполнился 51 год, но выглядел он как Дряхлый старик. Подобно многим другим развратникам, он в конце жизни вернулся в лоно Церкви и занялся благотворительностью.

Кардинал де Рец, чей литературный гений ослеплял многих историков, создал довольно полный его портрет, но жестокость автора в конечном итоге победила желание быть объективным. Начинается рассказ изумительной фразой: «В Его Светлости герцоге Орлеанском, кроме мужества [что, говоря военным языком, неточно], было все, что необходимо порядочному человеку». Такого вступления достаточно, чтобы оценить и автора, и предмет его исследования. Впрочем, счастлив наш бог, что Гастон так никогда и не стал королем.

Следующим был первый принц крови, Господин принц, Мсье «старик» Конде (его сын Ангиен — так это имя писалось в те времена — был тогда всего лишь «Господином герцогом»): ему тогда исполнилось 55 лет, и он не дожил до шестидесяти (как Ришелье и Мазарини). Сей принц крови в 1609 году женился (не сказать, чтобы вполне добровольно) на Шарлотте де Монморанси, последней любовнице Генриха IV, столь же красивой, сколь и богатой аристократке. Поучаствовав в заговоре во времена регентства Марии Медичи, что было обычным делом, он сумел обратить свое подчинение в деньги: ему пожаловали место управителя в Берри, очень почетное, и платили жалованье как «главе совета» почти миллион золотом, то есть 7—8 центнеров чистого золота в год. Пережив несколько неприятных моментов (его кузен участвовал в заговоре и был обезглавлен), герцог стал осторожен и услужлив, что в конце концов завоевало для него доверие Ришелье. Кардинал дал ему большую часть того, что он просил, поставив всего одно условие: сын герцога Луи должен был жениться (а он любил другую) на его племяннице-дурнушке Клер-Клеманс де Майе-Брезе. Утешением служили 300 000 ливров приданого, дивные земельные владения и замки, в том числе в Бовеси. Будущий Великий Конде [50] пришел в ярость, но вынужден был принять невеселый подарок от этой девушки не слишком высокого происхождения, маленькой, слабого здоровья и невеликого ума. Генриха II де Бурбона-Конде [51] осыпали большими почестями и богатством: ему даже удалось получить назад конфискованные богатства обезглавленного кузена, в том числе великолепное владение в Шантийи. В 1643 году у него была ужасная репутация, конечно, преувеличенно ужасная, и доказательство тому то, как серьезно он относился к образованию старшего сына, следя, чтобы мальчик получил блестящие и глубокие знания. И все-таки его называли уродом, грязным типом, скупцом, пьяницей, развратником, содомитом (среди аристократов это было обычным делом) и даже трусом, как утверждает мемуарист Тальман де Рео: при дворе злословили, что господину принцу «не везло на войне»». Скорее всего, герцог отвечал так: «Этот пройдоха [= педераст] Вандомский [52] [бастард Генриха IV] еще трусливее меня». Но оставим в стороне эти «остроты»: Конде-отец не только был хорошим воспитателем, что подтверждает его переписка со старшим сыном, но и оказался так умен, что сколотил состояние, оставив наследникам около 1,5 миллионов дохода годовых (тонну золота). Все досталось герцогине де Лонгвиль, Конде и Конти [53] , и они промотали его с блеском, чтобы поддержать свою репутацию и справедливо надеясь, что Дары и «милости» королевы и кардинала позволят им и дальше вести разгульный развеселый образ Жизни.

Господин герцог — тогда еще не принц — был Бурбоном, причем ему казалось, что такое дано лишь ему, Генриху IV, Людовику XIII и Людовику XIV. Он был во всем равен первому, «обошел» второго (говоря словами кардинала де Реца), но не мог и вообразить, что третий превзойдет его. Герцог был человеком огромной культуры, очень любознательный, с живым умом и проницательностью большого полководца, невероятно храбрым и совсем не похожим на своего отца. Этот скептик в своих философских рассуждениях доходил до атеизма, был распущен, как и большинство принцев в молодости и даже в зрелые годы, но никогда не доходил до самого края. Его сквернословие равнялось его уродству, а безрассудную смелость превосходили лишь наглость и бешеный темперамент. Безмерное честолюбие принца никогда не удовлетворялось до конца, он напоминал ураган и научился контролировать свои чувства далеко не сразу. Главной чертой его характера была непомерная гордость, свойственная всему дворянскому сословию и стократ увеличенная гением, блистательным и диким, но обретшим в конце концов глубинную зрелость.

Впрочем, в начале этого правления, господин герцог — ему всего 22 года — прославился благодаря неожиданной победе при Рокруа (прекрасное начало пути); своим стремительным и проницательным умом молодой герцог точно оценил обстановку и умело применил старую тактику: обманный маневр ложного нападения на центр при обходе с фланга и окружении с тыла. Почти гениальная победа, превознесенная до небес фанфарами Славы, но не уничтожившая испанскую армию, которая сопротивлялась еще 15 лет. Лавры побед и горечь поражений, таких, как при Лерида, ждут Конде впереди, а пока молодой герцог радуется совей славе в компании старшей сестры, роскошной госпожи де Лонгвиль, обожающей наслаждения плоти и духа, веселых, остроумных, надменных развратников-дворян и милых дам (одна из них — юная де Севинье).

Конти, младшему брату, всего 15 лет, и он обижен природой. Ему пришлось ждать, пока придет его черед участвовать в светских играх и он внесет в них свою долю гнусности.

Этого жалкого скрюченного горбуна, почти карлика, чье положение младшего сына предполагало, что он посвятит себя милосердной Церкви, безжалостный кардинал де Рец назовет потом «ничтожеством, размножившимся только потому, что был принцем крови». Рец колко сравнивает две высшие степени — высокородность и слабость герцога Орлеанского. Таково было трио, составлявшее самую знатную семью Франции после смерти, в декабре 1646 года, их отца: амазонка, гордец-генерал и уродливый карлик, развратник, обреченный стать священником.

К этой неполной портретной галерее следует добавить описание человека, который был в ней первым задолго до того, как начал играть, во времена нового царствования, роль, на его собственный взгляд, весьма важную.

Жан-Франсуа-Поль де Гонди родился в сентябре 1613 года (как Ларошфуко) от Филиппа-Эммануила, генерала при галерах (генералом был и его дед) с семнадцати лет; должность скорее почетная и выгодная (он получал процент с поимки каждого беглеца), нежели действительно военная. Его семья происходила из Флоренции, объединяя финансистов и епископов — вполне типичный союз. Прадед Жан-Франсуа был деловым человеком — по Слухам, посредственным, что кажется сегодня довольно странным, поскольку он поселился в Лионе, итальянской колонии (благодаря итальянским деньгам), и женился на уроженке Лиона, дворянской дочери Марии де Пьервив: ее отец был сборщиком налогов в Лионском округе (должность немалая). Семья Гонди, как и многие другие, покинула захиревший Лион и переехала в Париж, превратившийся в бесспорную деловую столицу всего королевства. Эти флорентийцы оказались в окружении Екатерины Медичи — как известно, тоже бывшей флорентийки. Они попадают в придворные круги, к банкирам, церковникам и все также служат при галерах. В 1565 году один из Гонди служил метрдотелем короля (должность почетная и очень доходная), а его жена была — ни больше ни меньше — гувернанткой королевских детей. Другой Гонди — банкир Екатерины Медичи (ждавший, что один из членов его семьи породнится с Генрихом IV) — любил свою семью по крайней мере так лее горячо, как собственный кошелек, и время от времени навещал метрдотеля во дворе, чтобы попировать в любезной компании. Некий Пьер де Гонди — маршал Франции с 1573 года, потом, в 1579 году, генерал при галерах (эту должность он передаст новорожденному сыну). Этот самый маршал и генерал женился на вдове, некой Катрин де Клермон, которая принесла ему в качестве приданого, помимо «мешков» экю и двух прекрасных владений, баронское поместье де Рец — на юге, в низовьях Луары. Уже в 1581 году он сумел превратить его в герцогство-пэрство, заняв место среди герцогов и пэров и превратившись в маршала де Реца. Младшая ветвь вросла непосредственно в епископат: брату маршала де Реца достался сначала Лангр, епископство в Париже он получил в 35 лет, а кардинальскую шапку — в 1587 году: его можно считать родоначальником Гонди-карди-налов. После смерти ему наследовал племянник, получивший епископский пост в Париже, потом сан кардинала, причем под мало кому известным именем: де Рец (1618 год). Он скончался в 1622 году, и его брат Жан-Франсуа, четвертый сын маршала, занял его место как раз в тот момент, когда епископат в Париже превратился наконец в архиепископат (прежде оно зависело от города Сане). Этот заурядный и болезненный человек не мог претендовать на кардинальскую шапку и тщетно умолял Людовика XIII и Ришелье, чтобы его юного племянника сделали коадъютором и дали ему в помощники. Молодому человеку пришлось ждать должности, поскольку дядя был не в чести.

Нашему молодому герою не довелось воспользоваться драгоценным наставничеством господина Деполя (или господина Бенсана): в 1617 году, закончив обучение старших детей, он покинул дом, где его приютили и оказали покровительство. В двенадцать лет (1625 год) он поступил в престижный иезуитский коллеж в Клермоне. Рассказывают, что он проявил там одновременно блестящий ум, дурной характер и стойкое непослушание. По традиции, он вышел оттуда бакалавром и начал учиться на теолога в Сорбонне. Диссертацию молодой человек защитил так блистательно, что стал первым (невероятный, но и опасный успех), обойдя родственника самого Ришелье, Ламот-Уданкура (позже он тоже стал архиепископом в Оше). Параллельно с учебой Гонди интригует, дерется на дуэлях и увивается за женщинами. Здесь его запомнят надолго: в 1633 году во время свадебной церемонии своего брата в Машкуле (в Реце) он попытается похитить младшую сестру невесты. К 1635 году за ним числятся три любовницы, скорее всего, одновременно: принцесса де Гемене, одна из Роганов, герцогиня де Ламейере из семейства Коссе-Бриссак, и супруга президента парламента Покмерейя. Он будет совершенствоваться на этом поприще, демонстрируя завидное здоровье: среди дам его сердца были дама из рода Вандомов, и дочь госпожи де Шеврез (о ней он пишет очень грубо в своих «Мемуарах»), и многие другие.

Младший сын в семье, он был обречен на духовную карьеру, против чего он не слишком возражал — на этом поприще можно было преуспеть. В 9 лет он унаследовал от умершего старшего брата немалые доходы с двух аббатств — в Бюзе и Кемперле. Год спустя ему все-таки предложили пострижение, ибо только это могло позволить ему пользоваться доходами в ожидании лучших времен. Он еще учился у иезуитов, когда в 14 лет стал каноником собора Парижской Богоматери, что было вполне обычным делом в среде, к которой он принадлежал. Из скромности он взял имя аббата де Гонди. В ожидании, пока ему найдут «место», он отправляется в ставшее классическим путешествие по Италии в компании с четырьмя молодыми веселыми дворянами и опасным талантливым Тальманом де Рео, выходцем из семьи финансистов, большим мастером рассказывать анекдоты. После возвращения он все еще ждет места, приятно проводя время в светских салонах, плетет интриги и заводит романы. Ни отцу, ни дяде не удается добиться от Ришелье места коадъютора в Париже, и в 1640 году он с удовольствием пускается в деятельность проповедника, в том числе и в монастыре Младших Кармелиток, где бывают королева и некоторые придворные. Кажется, здесь ценят его достоинства. После смерти Ришелье, дядя-архиепископ снова начинает хлопотать за племянника перед больным королем. Тот — в насмешку — жалует молодому человеку крохотное епископство в городе Агд, от которого тот немедленно отказывается. И тогда тетка-святоша маркиза де Мэньеле меньше чем через месяц после смерти Людовика XIII добивается от чувствительной Анны Австрийской столь желанной королевской грамоты, утверждающей де Гонди в должности коадъютора, и получает заверение, что должность будет передаваться по наследству. Новый прелат, естественно, не является священником, он даже не помощник дьякона, но Папа тем не менее с 5 октября 1643 года направляет ему свои буллы и назначает его, кроме того, архиепископом Коринфа in partibus, то был почетный сан без должности, по сему поводу было отпущено немало шуточек. Став наконец доктором теологии — простая формальность, — он все-таки решается принять сан, проведя недолгое время в Сен-Лазаре у господина Венсана: долгожданное событие случилось 19 октября 1643 года. Его посвятили три месяца спустя в соборе Парижской Богоматери.

Отныне он одновременно служит Богу — не слишком часто, Венере — все время, но больше всего — своему гению интриги. Ко всеобщему удивлению, он управляет делами своей епархии, часто проповедует, приобретает известность, посещая многочисленные приходы, особенно парижские. Все это не мешает ему ссориться время от времени — из тщеславия или недостаточной выдержки» то с одними, то с другими, например с Мсье — из-за места в соборе. Он шокирует двор не слишком ловкими фанфаронскими речами на Ассамблее духовенства Франции в 1645—1646 годах. Мазарини быстро потерял доверие к этому очень буйному интригану, которого никогда не любила королева и еще меньше принимал ее сын. Доктор теологии обожал покорять сердца своих прихожан, прихожанок и целых религиозных общин. По сути, у него было всего два желания в жизни: он хотел получить кардинальскую шапку (и в конце концов добился своего) и занять место Мазарини, на что у него не было никаких шансов.