Чтение онлайн

Тогда-то он придумал тактический прием, распространившийся по всему фронту. Русские — бросали в атаку людей на убой, за ними ставили заградительные отряды. За каждым накатывающим на укрепленные позиции вермахта людским валом — шли жидокомиссары, стреляя в спины отстающим. [57] Тогда то он понял, почему был издан приказ уничтожать комиссаров и политруков при пленении безо всякой жалости, он не мог и представить себе, чтобы в вермахте германский офицер шел за наступающими солдатами и стрелял в отстающих. Когда начиналась атака — он выбирал себе позицию, но отстреливал не обычные для снайперов цели: командный состав, пулеметчики, огнеметчики, солдаты с коктейлем Молотова — а жидокомиссаров и пулеметчиков заградительных отрядов. С его огромным опытом, ему удавалось доставать пулеметные расчеты даже с километра — а Иваны, когда обнаруживали гибель своих комиссаров и бойцов заградительных отрядов — обычно быстро выдыхались и поворачивали назад. Он считал, что оказывает большую услугу всем — и германским пехотинцам, избавляя их от ненужных потерь — и русским, избавляя их от тех, от кого они давно должны были избавиться сами. Он вообще не понимал, почему русские так ожесточенно сопротивляются. Да… и гауляйтеры и гебитскомиссары бывают всякие, некоторых он и сам пристрелил бы с удовольствием. Но нравы на территории рейхскомиссариатов не шли ни в какое сравнение с тем, что творили те же жидокомиссары… гауляйтеры приказывали расстреливать партизан и террористов, а вот эти комиссары — им все равно было, кого убивать, и убивали они всегда своих.

Но это их дело. Победа все равно будет за Германией.

Сорок четвертый — он встретил на территории, занятой Красной Армией. У него была снайперская винтовка Маузер-98 с оптическим прицелом и глушителем, позволявшим ему действовать, не привлекая внимания. Один или в составе мелких групп — он действовал в полосе наступления, выбивал командный состав, комиссаров — они отличались синими околышами на фуражках, помогал германским солдатам, отставшим от своих частей и оказавшимся в оперативном тылу. Тогда-то он познакомился с оберштурмбанфюрером СС Гансом Иельке.

Иельке, привилегированный выпускник снайперской школы специального назначения в Цоссене занимался в принципе тем же, чем занимался сам Крайс, только в отличие от Крайса он не совсем разбирался в технике и не бомбардировал руководство Рейха письмами с предложениями начать неограниченную снайперскую войну, основываясь на безусловном техническом и тактическом превосходстве профессиональных германских снайперов. В отличие от мрачноватого Крайса Иельке ценил хорошую шутку, но стрелял еще лучше, чем Крайс — хотя весьма самоуверенный гауптман Люфтваффе просто не допускал такой возможности, что кто-то умеет стрелять лучше него. Они сильно помогли друг другу в Белоруссии. Тогда — снайперское искусство еще не знало правил групповой охоты, и Иельке с Крайсом стали одним из первых снайперов, работающих в паре. Они же — первыми в мире применили ставший потом широко распространенным метод охоты: один из снайперов бьет с дальней дистанции, даже не обязательно попадает, второй, подобравшись поближе — работает из бесшумного оружия, незаметно выбивая одного противника за другим. Они же — не зная о наработках американцев и англичан, одним из первых сшили себе костюмы из старой мешковины и дерюги, которую они нашли в разоренной красным наступлением деревне. Именно там — счет каждого из них перевалил за три сотни, вот только подтвердить это — было некому, офицеров — наблюдателей при них не было.

Потом — фронт стабилизировался, они прошли линию фронта и уже собирались начать снайперскую охоту на линии фронта — когда их отозвали в Берлин. Из Берлина — их направили как раз в Цоссен, где испытывали одну из главных новинок, составлявших долго обещавшееся фюрером «оружие возмездия». Снайперский бесшумный автомат с ночным прицелом.

Сейчас Крайс понимал — если бы они не занимались всяческой дурью, не тратили бы деньги на Фау и Фау-2, стремясь за что-то наказать Лондон — скорее всего в сорок пятом они снова подошли бы к Москве. По некоторым признакам — он понимал, что русские тоже на пределе, и если нанести им сильный, сбивающий с ног удар — они просто не поднимутся, не хватит людей. А для того, чтобы нанести такой удар — нужно что-то совершенно необычное, что-то — чего нет у других. Армия, даже не такая большая — но способная эффективно воевать ночью, когда все остальные слепы — и стала бы таким оружием возмездия.

Но, увы. Это был Берлин сорок пятого, станция Потсдаммерплац. И русские отсюда были — в паре сотен метров.

Йельке посмотрел на свои часы. Хорошие часы, золотые. Какому-нибудь русскому варвару — хорошая добыча…

— Девятнадцать ноль семь — сказал он

— Когда сегодня темнеет?

— Девятнадцать пятьдесят три.

— Тогда ждем…

Темнота неумолимо наступала, разводя сцепившиеся в жестком клинче стороны по углам ринга, называемого Берлин. Сегодняшний темп наступления — примерно восемьсот метров за день, саперы обезвредили две вкопанные в землю Пантеры и несколько серьезных огневых точек. За это за все — пришлось расплатиться четырьмя танками, больше чем ротой пехоты убитыми и ранеными. Один из солдат, когда его тащили в госпиталь, ругался на фрицев благим матом, мол — и за Берлин цепляются, сукины дети…

Разведчики капитана Тимофея Прошлякова пробирались по только что взятой с боя улице. Юркий «второй фронт» — Виллис, с установленным на нем трофейным MG-42 ловко лавировал между оттащенными в тыл танками, которые еще можно было починить, а вот Стударю — трудяге Студебеккеру — приходилось туго, он еще протискивался под благой мат ремонтников, вынужденных сворачивать работы. Вообще то — вызов в штаб дивизии касался одного Прошлякова — но он взял с собой все свое воинство, своим нутряным фронтовым чутьем предположив, что работа найдется для всех. И он был прав.

Воинство Прошлякова — совершенно не походило на советских солдат в том виде, в каком их рисуют на плакатах. Одетые во что попало, как разбойники с большой дороги, вооруженные в основном трофейным оружием, многие — бывшие партизаны, на своей шкуре освоившие то, чего не преподавали ни в каких академиях — тактику малой войны. Трофейное оружие — им нужно было потому, что они часто действовали в оперативном тылу немцев — и снабжать их боеприпасами никто не собирался. То ли дело — снабжаться самим с убитых. По той же самой причине все носили немецкие офицерские сапоги — и ногам удобно, и по следу ничего не определишь. Не раз и не два — их обстреливали свои, реагируя на стрельбу немецкого оружия. Опознавались, как обычно — матом.

Виллис принадлежал Прошлякову на законных основаниях — его модифицировали, поставив пулеметную спарку с разбитого бронетранспортера и переставив задние сидения задом наперед — а вот Студебеккер они тиснули. Еще в Польше тиснули, у снабженцев. Номера заранее сняли с подбитого. Когда разъяренный майор прибыл разбираться, комполка просто махнул рукой — не мешай, разбирайся сам, если сможешь. Вытащить же что-то обратно, если это уже захапали прошляковцы — было почти невозможно…

Но дело они делали. Не раз и не два приволакивали языков, последний раз — немецкого оберста. В полосе наступления на зееловских высотах — тихо прошли в тыл и оттуда сосредоточенным огнем подавили несколько укрепленных позиций немцев. То, как они воевали — больше походило на действия немецких егерей, но результаты приносило, потому их не трогали. Но и не отмечали особо — хотя тому же Жукову, совершившему при штурме Зееловских высот грубейшие ошибки [58] — валом валилось.

Наконец — они напоролись на препятствие, которое было не обойти при всем желании. ИС-2, новейший тяжелый танк стоял поперек улицы с открытыми люками. Мелькали огоньки электросварки…

Виллис остановился, едва не ткнувшись в танковый борт.

— Стой, моя родная… — прокомментировал Прошляков, выбираясь из маленького, верткого внедорожника — вы чего тут, на всю улицу раскрылились?

— Работаем, не видишь что ли? — грубым голосом отозвался кто-то

— Вижу. А другим мешать обязательно? Штаб дивизии где?

— Дальше чеши и налево, во двор. Там горелая Пантера, сразу увидишь.

— Благодарствую. И ты чешись, не спи…

К Прошлякову подошел один из его «партизан», ефрейтор Булыга. Он и в самом деле был партизаном, в армию попал только в сорок четвертом.

— Что?

— Здесь стоим. Пожрать пока можете. С местными не ругаться, ничего не лямзить.

— Есть.

Обходя танк, Прошляков увидел, что с другой его стороны — несколько черных как черти танкистов ломают ни в чем не повинные кровати, несколько кроватных сеток — уже были приварено к Иосифу Сталину с другой стороны. Кровати были хорошими, «с шарами» — мечта любого советского человека на такой кровати спать. Но тут они — всего лишь спасение от фаустников.

— Стой, кто идет!? — крикнул кто-то

— Уже пришли — буркнул Прошляков — смотреть надо, а не ворот ловить. Капитан Прошляков, по вызову…

— Три.

— Четыре.

Итого — семь. Это и есть пароль.

— Проходи…

Хоть чему-то научились за пять лет войны. Разведчик противника — может быть совсем рядом, у тебя под ногами, ты может не видеть его — а он будет и видеть и слышать. Опыт войны приходил тяжело, с кровью — но приходил.

Дивизионный штаб располагался в полуподвальном помещении кафе, почти не пострадавшем от огня: здесь даже мебель была. Очевидно, все уже слышали про действия подрывных групп в городе — поэтому прямой прорыв в помещение преграждала пулеметная баррикада, с трофейным пулеметом МГ-42 и сидящим около него на венском стуле бывалым сержантом. Прижимая приклад коленями, сержант что-то ел из котелка, ел истово, по-крестьянски, работая ложкой. Но, судя по взгляду, который он бросил на Прошлякова — бдительность он не терял. Чуть что выпустит из рук котелок, схватится за пулемет, изорвет очередью кого угодно.