Чтение онлайн

Во Вробурге, как мне и обещали, почти не применяют пыток и редко казнят смертью, причем не усугубляют ее чем-либо еще, считая само прекращение жизни достаточной карой. Но, как и везде, любое преступление здесь считают нарушением некоего общего мирового закона, прорехой в ткани бытия, на которую необходимо наложить заплату строго определенной формы и очертаний. Ведь даже в случае предельной строгости наказания истинная цель его – не терзать и не уничтожать самого человека, но восполнить ущерб, нанесенный мирозданию его паскудством. Иногда одним лишь опозорением в глазах прочих людей.

Вот оттого именно казни и наказания отличаются во Вробурге предельным разнообразием – но в то же время и резким вкусом аттической соли.

Насильников из не слишком злостных приговаривают к публичному женскому рукоприкладству, причем представительниц слабого пола всячески урезонивают, убеждая не причинять гаду особого ущерба, чтобы и другим хватило. После чего препровождают то, что осталось, в ближайший монастырский госпиталь, рекомендуя после исцеления постричь скопца в монахи.

Неуемных злодеев считают совершенными безумцами и отправляют в хорошо охраняемые скорбные дома, где те могут в одиночестве прочувствовать и как бы перелистать богато иллюстрированную летопись своих злых деяний.

Любодеев, которые ухватили лакомый кусок до брака, буде они окажутся застуканы с поличным, а иногда даже и прощенных мужем и женой прелюбодеев казнят здесь прилюдной поркой, привязывая к особой эшафотной поперечине лицом к лицу. У меня для этого и подобных тому вещей были заведены два новых подмастерья, оба без особых фантазий и душевной вредности. Простые деревенские парни, которые вовсю стараются умерять силу ударов и не бить по самому голому и беззащитному. Вот если бы на их месте был синеглазый и чувствительный блондинчик Арман, всякий раз думал я, весь город погряз бы в блудном грехе.

После телесного наказания обоих молодых и не очень тут же венчает наш славный Грегор. Я тоже имею право скрестить руки юнца и юницы над своим славным мечом, если родители всё равно противятся бракосочетанию, и для этого непременно надзираю над площадной казнью. Хотя по большей части ко мне прибегают тайком – и на квартиру.

Но вот что самое непостижимое – экзекуция здесь оказывается вернейшим залогом счастья новой супружеской пары!

Маски позора, в других городах железные или медные, вробуржцы искуснейшим образом выгибают из толстой кожи, что не в пример приятнее в телесном отношении и оттого куда как чувствительней в отношении причиняемого ими срама. Их носит всякая беззаконная мелочь: сплетницы и кляузники, пьянчуги, те, кто ставит синяки своим любимым женам и мужьям, озорники из хороших семей, что повадились задирать пригожим простолюдинкам юбки на голову и там завязывать узлом.

Клеймить мелких воров и фальшивых игроков в кости мне тоже приходится, однако я с подачи наблюдательного Грегора в первую же зиму изобрел способ метить кожу сильным холодом. Правда, это можно применить лишь в большие морозы, которые в городе редки, а ждать этого срока не хочет никто, особенно сам клиент, заточенный в местную тюрьму.

Смертная казнь всегда была во Вробурге редка и относительно милосердна: квалифицированные убиения тут вообще не в чести, вешать лично мне приходилось раза два, и то отпетых разбойников и насильников, которых даже в сумасшедший дом боялись брать. По большей части я пускаю в ход свой клинок, благо рука у меня оказалась такая же легкая, как у Грегориуса, хоть и на совсем иной манер. Их у меня их вскорости стало уже несколько, причем отменных, но по особо торжественным случаям я всё же достаю мой меч-«древо» – в безутешной надежде, что он оживет снова…

Со временем отрубать головы мне приходилось всё чаще, ибо о моем мастерстве стали наслышаны другие города и веси, которые, вместо того, чтобы просить меня выехать к ним, норовили посылать клиентов прямо в нашу цитадель. Постепенно попасть под мой меч начало считаться прямой удачей – считалось, что более легкой и верной руки, чем у меня, нет во всей Франзонии. Один из тех, кому довелось испытать на себе мое искусство, сказал даже, что мои руки умеют успокаивать самим наложением уз. К тому же удостоенные такой чести преступники куда меньше пытались сбежать из-под стражи, чем прочие, как будто мой Гаокерен, да и остальные верные клинки, кстати дарил им полное отпущение грехов. Не хуже попа или монаха-исповедника.

Как я однажды узнал, вробуржский магистрат начал даже торговать чем-то вроде пропусков на торжество главоотсечения, взяв за основу правила, которых придерживаются площадные актеры. Главная площадь Вробурга, что простерлась перед зданиями ратуши и суда и широко обведена по окружности кизильником и бирючиной, была условно поделена на «партер», мощенный булыжником, «галереи», или «трибуны», которые сооружались из досок одновременно с разборным эшафотом и напоминали крыльцо с огромными ступеньками, и «ложи», то есть окна в прилежащих к ней частных домах, которые в обязательном порядке арендовались властями у хозяев, получавших три четверти суммы найма и вдобавок – почтенных, именитых гостей.

Особенно много народу высшего разбора присутствовало, когда казни подвергались королевские изменники. Нет, я не сочувствовал тем, кто расхлебывал свою же крутую кашу. Просто говорил себе, что вовремя подарил смерть господину Олафу: он не застал ни поражения, ни увядания своего рода.

Герцогиня Хоукштейн, теперь уже глубоко замужняя, старательно участвовала на таких представлениях – будто они ей ни о чем не намекали или, напротив, утверждали в воспоминаниях. Она заметно похорошела, обрела некую яркость и сочность цвета, округлилась в талии – очевидно, на сей раз муж ей попался удачный во всех отношениях.

Да, разумеется, Шпинель дописал посвященную прелестной Розальбе «Повесть о Вробуржском Герое» и даже издал на прекрасной восточной бумаге новомодным способом – так называемым «высоким натиском», когда к листам прижимаются вырезанные из мягкой липы пластины. И получил от продажи немалую прибыль, коей щедро поделился со мной как с вторым автором.

Еще он сделал для меня особый экземпляр, рукописный и на отличном пергамене: благо руки перестали наконец болеть.

Так вот, только в моем тексте имена наших милых ханифов приведены полностью и с разъяснениями.

Сейфулла абу Хайя ибн Якзан Хаким Скондави. Меч Бога, отец Живущего, сын Сущего, врач и ученый из Сконда.

Рабиа умм Баттар бинт Адавийя Аламутийя. Дева-Райский Сад, владеющая мечом – «Задирой», дочь некоего Адавии, родом из мощной горной крепости Аламут.

Насчет себя и своего вызывающего поведения в последнюю ночь Олафа Шпинель, кстати, и здесь не проронил ни слова. По сему поводу я спросил моего монаха:

– Это будет нарушением исповедных тайн или не очень? Ну, про Армана и Олафа.

Он рассмеялся:

– Эх, дурень я был и осёл, ушами помавающий. И всех вас, сущих ослов, нагрузил своей тупой бестолковостью. Понимаешь, мейстер, мальчик нежданно-негаданно выиграл у нашего принца самый лучший приз – и без перерыва, этак сходу влепил благодетелю в лоб смертным приговором. Да после такого паренек прямо в мелкую пыль желал бы перед Олафом рассыпаться! А сам Олаф – да он за всю ночь только и смог, что по волосам Армана погладить и в лобик поцеловать. Не железный же он, право…