Чтение онлайн

И помчится к усталой моей: оперенная солнцем стрела!

И соскочишь с коня, как супругу подхватишь ты на руки,

И в объятия жаркие, смертные – примешь с седла.

И пойдем мы вдвоем, не спеша, к моему достоянию,

Подхватив кобылицу небесно-проворную за удила;

Белый царь, белый конь и царица-невеста вся белая, —

К горизонту, где светом одет белый город-скала.

Похоронили нашего знаменного рыцаря с развернутыми знаменами. И на роскошных погребальных дрогах, запряженных четырьмя чистокровными жеребцами вороной масти. И ко всеобщему удовольствию.

Однако до этого вожделенные вробургские ворота всё-таки открылись – чтобы выпустить наружу небольшую процессию: стройный широкоплечий всадник в черненых латах на жеребце, точно вылитом из блестящей смолы, без шлема, с распущенными по плечам длинными черными кудрями, а по бокам – двое «легких» кавалеристов на светло-серых кобылах много легче статью. Все трое – в белых шарфах через плечо. Мирная делегация, значит, – и в то же самое время траурная. Во главе которой – новый Мастер Оружия Йохан Дарк, то бишь «Темный», Дю Лис. Темная Лилия на одном из франзонских диалектов. Даже не дворянин, как мне кажется; разве что недавно жалованный. И молод: почти без бороды, только над верхней губой легкий черный пушок. Поскольку на дворе осень, наш милый Черныш на сей раз не являет миру свой победный рог, и драгоценные скондские кобылицы рядом с ним могут чувствовать себя в полной безопасности. Равно как и наша ведьмочка, которую, верно, сам черт научил вольтижировке и владению коротким прямым мечом, которым она салютует ястребиному собранию.

Тотчас же излагая от имени сильного града Вробурга требования к осаждающим от осажденных, которые льстят себя надеждой удовлетворить обоюдные вожделения…

Первое. Останки владетеля и укрепителя града должны быть с почетом захоронены в его стенах – и ни в коем случае не вне их.

Второе. Правительницей Вробурга должна быть названа его царственная вдова, прекрасная герцогиня Розальба Готская, что по истечении срока траура передаст свою власть и титулование избранному ею по доброй воле супругу, коим уже назван молодой граф Рацибор ван Хоукштейн, средний сын Оттокара, который в одно и то же время налагал узы на рыцаря Олафа и клал глаз на его жену.

Третье. Вробург с нынешнего дня обретает статус вольного города, не зависящего ни от страны, ни от короны, однако согласен платить последней налог золотом и людьми – как в дни войны, так и в дни мира – и принимать ее посланцев. Однако это не касается прочих владений покойного принца и рыцаря, ибо признаются они принадлежащими герцогу Оттокару ван Хоукштейну, который будет держать их и ответствовать за них перед молодым королем, как и прежде.

Вот и стало всё как есть на свои места. И необыкновенная доброта и снисходительность герцога Оттокара к нашей казнительной бригаде. И намеки покойного принца на великую любовь его жены, которой его земная жизнь стала поперек дороги. И предсмертные угрызения совести, о коих поведал нам Олаф, сущий чаровник с женами и девами, теряющий всякую веру и меру в общении с мужами.

Все смыслы прошедших событий расставились иначе.

… Мы с Сейфуллой сидим на обочине крутой дороги и любуемся, как громоздкие траурные носилки заволакивают по ступеням с помощью грубой сермяжной силы. Упряжка с похоронными дрогами здесь не пройдет ни туда, ни оттуда. Как, любопытно мне, обходятся с упокоением местные жители? Теснятся в окружении стен или в самих стенах, то бишь в стенных нишах?

Армана с нами нет – едет впереди процессии бок о бок с сестрой. Или взаправду с братом? Нет. Как он объяснил нам, учили владеть оружием их практически наравне, к тому же Йоханна почти на год его старше, а уж крепче и быстрей была всегда. Вот так интересно выбрали кормилицу – с дитенком, что уже ножками по всему дому бегает.

Грегор тоже от меня отпросился – читать над гробом молитвы. Его я не замечаю: как обычно, затерялся посреди толпы. Грязновато-белая хламида, препоясанная лохматым вервием, тусклая плешь, пыльные ноги. Наступишь – не заметишь.

Зато на самом виду, сразу за носилками, красуются рядом трое: скромная юница и по бокам ее мощные рыцари.

Нет, я точно не назвал бы вдову нашего Олафа красивой. (Строго говоря, он и сам так не говорил и не думал.) Бледненькая, тощенькая, как крысиный хвостик, и вся, начиная с волос под прозрачной исчерна-серой вуалью и до белого траурного одеяния, как бы присыпана пеплом. Однако и в глазах идущего рядом с ней маркиза Рацибора, и, что самое удивительное, – в отеческом взгляде ее будущего свекра блестит нечто куда большее, чем наслаждение от хорошей матримониальной сделки. Как сказал бы Туфейлиус, красота любимой – в глазах любящего.

– А в нем осталось очень мало телесной влаги, в его мертвом теле, – задумчиво говорит Сейфулла. – Ты ведь даже посмотреть на него побоялся – одни мы обмывали и убирали. Почему?

И тут, где нас никто не может услышать, я рассказываю ему.

Как внезапно, на какой-то почти неощутимый миг, почувствовал возвращение Торригаля, его шагреневой, акульей рукояти в моей руке. И уже сложив клинок наземь, краем глаза увидел, что женская личина как бы вписалась в Древо, мелькнув подобием…

– Грегор рассказывал нам языческий миф, помнишь? Чудовище со вьющимися змеями вместо волос. Только тут были переплетенные ветви.

– Горгона, – ответил он.

– Мелькнув подобием Горгоны Медузы. Да. И ярко-красные губы, точно окрашенные выпитой кровью, и светлое серебро кожи, а волосы – как червонное золото осенней листвы.

Сейфулла хмыкнул:

– Надо как следует на тебя надавить, чтобы пробудить в тебе поэта.

– Ты не сильно удивился тому, что прячется за поэзией, как я вижу.

– Знаешь, Хельмут, хаким Абу Рейхан Бируни, побывав в Индии, описал одно тамошнее поверье. Будто бы человек, совершенствуя душу, проходит длинный ряд перерождений и воплощений. А твой Торригаль – почти что человек, коему ты отдал свое имя и для поминовения которого собрал клинки, видом подобные разумным существам. Клянусь, я бы скорее не поверил последнему, чем тому, что твой верный клинок пытается вернуться к тебе.

– Ты ведь сразу посулил мне удачу с Гаокереном.

– Не удачу. Предзнаменование. Это разные вещи.

И еще я спросил – не знает ли он, верны ли те слова покойного Олафа о моей мантии. Однако упоминать Гиту побоялся.

– Такие накидки, как я видел у тебя, принадлежат семье, – проговорил он, – и о каких-либо особенных их свойствах я не знаю. Правда и то, что никогда я не встречал сукон, так хорошо вылощенных и окрашенных, и притом в два различных цвета, и столь изящных украшений. Добавлю, что если золотые фигурки пророков людская молва относит к дневной и солнечной стороне Всевышнего, то длинные серебряные полосы с вычеканенной и вырезанной на ней узорной вязью письмен суть истинные знаки ночного, лунного дара, изображение мостов и перемычек, что позволяют видеть Его и говорить с Ним без посредников, одной душой.

Как ни странно, это словоблудие я запомнил, хотя и не очень-то собирался.

Немного спустя, в этот же день, но поближе к вечеру, были объявлены широкие поминки, которыми с одинаковой силой накрыло и Вробург, и лагерь Хоукштейнов, и четверых ваших покорных слуг. Выплеснулось во всю ширь, что называется. Никто уже не помнил или еще не понял про оммаж и мою хитрую катову поспешность, однако эти два обстоятельства заставляли всех – не то чтобы сторониться нас, но относиться с изрядной долей благоговейного страха.

И уже на следующее утро (дела тут делались споро) пришел благородный рыцарь Арман Шпинель де Лорм, во всем новом и блестящем, стальном и парчовом, и при нем, скромненький такой, наш монашек в полупрозрачной летней рясе и тонких летних сандалиях. Оказывается, Йохан – или Йоханна, мужская форма имени скорее прозвище, чем серьезная попытка скрыть свое женское естество, – предлагает нам четверым постоянную службу. В городе нет толкового исполнителя судебных приговоров: вещь не такая уж редкая, кстати. Старый «господин» месяца два назад мирно скончался. Платить будут хорошо. Город, судя по всему, спокойный, закон не проявляет особой жестокости по отношению к его преступившим, допросы с применением степеней не в особенной чести, а помещение для жилья мне уже, разумеется, найдено.