Чтение онлайн

Священник в центре храма всё говорил свой распев, а люди иногда все вместе поднимали правую руку и крестились. Я заметил, что в этот момент священник обязательно говорил одну и ту же фразу. На третий раз я понял, что он произносит в общем-то обычные ритуальные слова «слава отцу и сыну и святому духу, и ныне и присно и во веки веков аминь». Каждый раз после этих слов все люди в храме крестились, а когда я их стал разглядывать, то понял, что в левой части храмового пространства стояли женщины и дети, а все мужики находились справа. Невольно я тоже продвинулся вдоль стены в правую половину зала и оказался ещё ближе к Пимену.

'Интересно, а монахи прибыли уже? Пимен-то ведь сказал, что письмо им направил ещё два дня тому назад… Письма-то явно с каким-то нарочным человеком отправляются, а значит и времени требуется на это дело не менее двух дней, ведь монастырская братия по словам Пимена где-то здесь недалеко располагается…

Вот ведь интересно, Анемподист вроде поп, тоже вроде как из вот этого всего дела, а помогать даром не стал, только когда про деньги заговорили, тогда он сразу и оживился, а вот Пимен… Почему Пимен помочь мне решил? Ведь и денег никаких не просил, и вроде как выгода ему от дела моего никакая…'.

Я стоял и размышлял над этими вопросами, а в это время священник закончил своё пение и поднялся на возвышенность перед центральными ростовыми иконами, повернулся к людям в зале.

«Иконостас! Точно, эта стена из икон за спиной священника называется иконостас», — я вспомнил это сейчас, потому что видел такие иконостасы на изображениях в какой-то книге про древнерусское искусство.

Люди в храме подняли головы и ждали чего-то. Пимен тоже откинул свой чёрный орнаментированный по краям капюшон и смотрел на стоящего на возвышении перед иконостасом священника. И вдруг священник заговорил:

— Братья и сестры! Мы сегодня вспоминаем трёх святителей, отцов Церкви Христовой Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоустого. Сии отцы положили божественной литургии исправление и дали наставления духовные цены высокой. Что же мы? Чем мы путь свой земной украшаем? Ищем ежели земного, то разве можем найти духовное? Или мы не знаем, что едина наша ценность, едино подлинно наше золото — время жизни земной нашей. Нет у нас более ценного, чем время, что отвёл Господь на дела наши земные. А ежели сердце твоё полно раздражения, недовольства, злых помыслов да корыстных страстей, то разве можно ждать, что жизнь твоя будет доброй и достаток твой будет в прок? Нет, невозможно сие. Как дали нам пример отцы Церкви Христовой, а они шли за Христом, зрели в нём истинный пример служения всем человекам, так и нам следует стремить свои помыслы к сим благам. Веровать надобно от сердца и от сердца же дела свои устраивать. Сказано апостолом Иаковом, что нет пользы, братия и сестры мои, ежели кто говорит, что имеет веру, а дел не имеет. И ещё сказано им дальше, что вера, ежели дел не имеет, то мертва сама по себе. И третий раз сказано, да сказано с предупреждением строгим. Ты веруешь человече, что Бог един и хорошо делаешь, но и бесы веруют, ибо знают о Боге и трепещут, да только дел добрых не делают. Но хочешь ли знать, неосновательный ты человек, что вера без дела мертва есть? Ибо как тело без духа мертво, так и вера без дел мертва…

«А ведь он прав! Без веры в дело своё любое дело замертво загнётся…», — подумал я в ответ на слова священника.

Агафья сидела у себя в комнате перед зеркалом и вспоминала прошедший обед. В комнате горела настольная масляная лампа. Тонко выкованные кружевные ободки охватывали скорлупки белого стекла, получался такой полураскрытый бутон лилии, а в центре, там, внутри, горит фитилёк — эта лампа сразу понравилась Агафье, как только она впервые вошла в свою новую комнату. На столике перед зеркалом горела свеча в бронзовом подсвечнике и на каштановых волосах Агафьи дрожали отсветы этих тихих комнатных огоньков. Она поправляла волосы и вспоминала увиденных сегодня за обедом людей.

«Вот, значит, какой здесь настоятель… Анемподист Антонович… Кажется очень… важным таким… А супруга его, она Перкее Федотовне точно не понравилась, — Агафья улыбнулась. — Надо же было этой матушке Серафиме в разговор влезть, да прямо вот так, без приглашения, Перкея Федотовна аж в лице изменилась от возмущения таким неприличным для женщины поведением… А на дядюшку она как посмотрела! Да тот только добродушно так рукой махнул, вроде как не обращайте внимания на это всё, а потом вдруг взял и Анемподиста Антоновича попытал о делах. Да по голосу было понятно, что что-то они важное на самом деле имели в виду между собой…»

Агафья встала и подошла к прикроватному пуфику, села на него, разгладила ладонями платье у себя на коленях. Потом вздохнула, покачала головой каким-то своим мыслям и опять встала. Подошла к книжному шкафу и открыла его створки. Аккуратно достала из шкафа большой альбом в дорогом фиолетовом бархатном переплёте и с золотым тиснением по окаёмке обложки. Села на кровать и раскрыла альбом. Это был изготовленный на заказ альбом-книга, где собраны путевые и этнографические заметки, географические карты, зарисовки флоры и фауны, рассказы о добыче сибирских руд и всевозможные энциклопедические сведения о Сибири.

Листая страницы, Агафья иногда останавливалась от чтения и опять вспоминала сегодняшний обед. Точнее она вспоминала присутствующих и составляла о них первое впечатление.

«Пётр Никифорович кажется очень приличный человек… да и приятный собеседник, удивительно, что он из столицы приехал, есть видно приличные люди в столице… — тут она вспомнила, что думала машину паровую посмотреть. — Ежели дядюшка позволит, то завтра смогу посмотреть механизмы. Может, даже с механикусом Иваном Ивановичем Ползуновым удастся снова встретиться… Он так много знает! Хотелось бы ещё поговорить с ним… Дядюшка, кажется, в добром расположении сегодня к обеду был… может разрешит…»

Агафья ещё что-то мельком вспоминала, но постепенно погрузилась в чтение записок исследователя Сибири Герхарда Миллера, иногда открывая карту Ремезова (составленную по повелению императора Петра Великого) и сверяя что-то из прочитанного с визуальным изображением на карте этих сибирских местностей.

Мы стояли с Пименом на церковно-монастырском дворе Захаро-Елизаветенской церкви. Богослужение уже закончилось и из храма в раннюю зимнюю темноту выходили люди.

Удивительно, но при таком количестве выходящих из помещения людей, вокруг был слышен только шорох многих шагов по подморозившейся февральской снеговой хрустости и тихие сдержанные голоса некоторых взрослых. Дети выходили спокойно, без толкотни и шума, хотя некоторые мальчишки, выходя за церковные ворота, начинали что-то обсуждать между собой.

Когда последние шаги скрылись за церковными воротами, Пимен, всё это время стоящий рядом со мной, сделал жест рукой, приглашая идти за собой. И я пошёл…

— Странно так… — я первым нарушил молчание.

— Разве странно? — Пимен шёл вокруг церковного здания, а я шёл рядом.

— Там слова говорились такие… — я показал в сторону наружних дверей храма, оставшихся у нас за спиной. — Про дело… которое, — я опять вспомнил слова священника в храме. — Ну если как бы без веры в дело вкладываешься, то результата не будет…

— Апостол Иаков это в послании своём говорит. А что, разве неправду он говорит?

— Думаю, что это действительно правда, тут возразить нечего… Я вот, например, в своё дело верю, знаю, что это правда, вот и верю, а как же иначе-то, ежели дело верное.