Чтение онлайн

Проходя мимо фабричных цехов, Модест Петрович взял меня за рукав:

— А вот давайте-ка, Иван Иванович, в цеха наперво заглянем, я всё давно хотел одну вещь с вами обсудить.

— Что же, теперь уже давайте всё по возможности обсудим, я готов.

Мы вошли в цех, где шла выплавка руды. Внутри стояла банная жара и было тяжко дышать. Мы оба прокашлялись, но прошли дальше, ближе к домнам.

— Вот, видите, — показал Рум на работающих у домны мужиков. — Они же плавку древесной оглоблей мешают.

Я посмотрел туда, куда указывал Модест Петрович. Два мужика стояли возле печного жерла, откуда вырывался дым древесного угля и отблески жара. Над печью из кирпича было выложено что-то наподобие прямоугольной чаши, где дымилась плавящаяся руда. Один мужик следил за тем, чтобы огонь в топке постоянно горел во всю силу, а второй мешал в чаше руду с помощью длинной деревянной палки, толщиной где-то в человеческую руку.

Сбоку печи были расположены большие деревянные меха, которые непрерывно качает ещё один участник процесса. Этими мехами в горящую печь поддавался воздух, который всё время раздувал уголь и позволял плавке идти непрерывно.

Мужики не обращали на нас внимание и только иногда один подбегал в стоящей недалеко кадушке с водой и жадно выпивал, казалось, несколько литров.

— Вот так они в жаре и дыме здесь по нескольку дней плавят, а от перегрева по три кадушки до обеда выпивают. А вода-то в кадушке ой как студёная. Потом то один, то другой слягут в бараке и мечутся от жара телесного, да дышат через раз. Так уже их каждый год по десятку человек ко Господу-то и отходит, — Рум говорил слова, приблизившись к самому моему уху, так как в цехе было довольно шумно. — Так они же ещё и глохнут почём зря, от выковки-то вот здесь, рядом.

Действительно, в глубине цеха раздавался методичный глухой и тяжёлый для слуха звук.

Стучали молотом, выбивая из выплавленной меди шлак и формируя слитки. Казалось, что человек здесь просто не может существовать, а всю работу делают какие-то мифические угрюмые существа, не имеющие ни ушей, ни лёгких, а состоящие только вот из этих напряжённых спин и чёрных от сажи рук. Только такие существа, казалось, были способны беспрерывно разжигать жар в домнах, мешать расплавы руды и бить молотом по металлу.

— Вот, Иван Иванович, сами видите, где ж здесь людей напасёшься-то, а? Да и разве это по-людски, по-христиански в таком скотстве мужиков держать?

— Не по-людски это, это надобно непременно исправить, — я повернулся к Модесту Петровичу. — Вот потому мне и надобно вашей помощи, потому машина моя и надобна, чтобы по-людски было, понимаете?

— Уж я понимаю одно, что так с человеком поступать невозможно, тем более в наш век просвещения это просто варварство и самая дикость.

Выйдя из цехов, мы подошли к баракам.

— Уверяю вас, Иван Иванович, там, — Рум показал на бараки. — Там они лежат вповалку и себя не помнят. А разве можно так существовать человекам, которые для нашего дела государственного самую основу составляют трудами своими. Серебро-то столовое, пушки, ядра к пушкам… оно же всё вот здесь начинается, от мужика приписного. А не будет мужика и что ж тогда? Кончится тогда вся наша отчизна, в один миг кончится! И не посмотришь, что столько веков стояла.

Описывать внутренность бараков в общем нет большой нужды. Там просто стояли древесные нары в несколько рядов, а по углам грелись две в пояс высотой печи, сложенные из того же кирпича, что и домны.

Модест Петрович Рум остался в бараке, так как там требовалось осмотреть хворого рабочего, а я вышел на улицу. Вдохнув морозного воздуха, я собрался с мыслями и понял, что здесь работы непочатый край. Вот оглоблю, например, эту деревянную, которой мужики расплав руды мешают, её же совершенно точно заменить надобно на более удобный инструмент.

«Сегодня же сажусь за чертежи. Заодно и водопроводную сеть продумаю», — так определив себе работу на сегодняшний день я пошёл в сторону своего дома.

Комнаты Петру Никифоровичу Жаботинскому выделили в отдельном казённом доме. Конечно, это не были дома, к которым он привык в Петербурге, но жаловаться было бессмысленно.

В зальной и одновременно обеденной комнате стояли два трёхстворчатых дубовых шкафа с фарфоровой китайской посудой, обеденный (тоже из дуба) стол и четыре деревянных стула с подлокотниками в виде львиных голов на концах и обивкой из чёрной кожи. С такими же резными подлокотниками и кожаной обивкой был диванчик средних размеров, что стоял посередине глухой стены. Между двух окон — небольшой чайный столик с медным подносом и тонким медным чайничком на нём.

Кабинет также не был богат, но всё же имел рабочий стол красного дерева с покрытой бордовым бархатом столешницей, шкаф с тремя полками для книг и бумаг и по низу с четырьмя выдвижными ящиками. В рабочем столе тоже было четыре выдвижных ящика, но поменьше. Стул, придвинутый в середине стола, имел обивку коричневой кожи, и Пётр Никифорович поморщился от такого разнобоя в цветах мебельных обивок. Тем более, что диванчик в рабочем кабинете имел отчего-то обивку молочного оттенка.

Спальня имела в обстановке вообще только узкую кровать, платяной шкаф и скромную тумбу, на которой стоял бронзовый подсвечник на три свечи и бронзовая же статуэтка ангела с расправленными крыльями. Пётр Никифорович раздражённо взял статуэтку и убрал в ящик тумбы. Он не выносил таких дешёвых романтических безделушек.

Вернувшись в зал, он позвонил в колокольчик. В дверях появилась довольно упитанная пожилая женщина в простом сером платье и белом льняном фартуке, и тут же сообщила:

— Ужин сейчас будет подан, не извольте беспокоиться, — и опять исчезла, также неожиданно, как и появилась.

«Безобразие, надо бы с прислугой разговор составить, чтобы исполняли всё расторопнее, — думал с усталостью и раздражением Жаботинский, сидя одиноко во главе обеденного стола и ожидая ужина. — Когда уже распорядились, а на столе даже чая нет…»

В этот момент женщина вновь появилась в дверях, неся перед собой пузатый латунный самовар. Она без слов поставила самовар в центр стола, принесла из шкафа крупную фарфоровую чайную чашку с блюдцем и налила из самовара душистого травяного чая.

— Извольте пока чаю, ваше благородие, утку с кашей пшеничной сейчас подам.

— Уж извольте, подайте, — пробурчал Пётр Никифорович, но чашку взял и сделал глоток.

Чай был вполне сносным, и Жаботинский с удовольствием откинулся на стуле.