Чтение онлайн

— Матушка, откушайте вот кофею, — успокаивающе пробормотал протопоп Анемподист и с извинением посмотрел на Жаботинского. — Вы извините такую заботу матушки моей, она денно и ношно только и кладёт силы на вразумление прислуги, да на прослеживание порядка на приходе. Вот от утомления и подлинного переживания говорит порой что-то… такое…

— А что же Пимен, он вроде как монахом здесь подвизался? — вступил в разговор Фёдор Ларионович Бэр, который до этого выходил по неотложному делу в боковые комнаты, а войдя услышал вопрос Жаботинского о Захаро-Елизаветенской церкви.

— Пимен, — недовольно поморщился Анемподист Антонович, но сразу взял себя в руки. — Так он же монашествует при церкви, служб не ведёт, нет у него на службы чина необходимого.

— Говорят, что духовное наставление к нему ходят мужики получать, да вопросы разные разъяснить по делам своим о душеспасительном промысле которые. А к вам, Анемподист Антонович, на исповедь как ходят, все ли, как положено, или кто нарушает правило-то наше православное? — Бэр уже сидел на своём месте во главе стола и отпивал небольшими глоточками напиток из кофейной чашки.

— Так это же дело ведомственное, сами знаете, Фёдор Ларионович, мы отчёт о количестве исповедавшихся даём исправно в Тобольскую епархию от нашего Духовного правления, — осторожно пояснил протопоп.

— Ну-ну, это дело правильное, а то ведь вначале мужика на исповеди нет, а там, глядишь, и бунт какой замышлять начинает, лукавый-то не дремлет…

— Ох не дремлет, это ваше превосходительство Фёдор Ларионович правда истинная… Да вот, — Анемподист Антонович подумал, но видно решился сказать: — Ползунов вот, Иван Иванович-то, уж неделю на службе да на исповеди не был. — Ещё подумал и добавил: — Ежели только он к Пимену заходил, но сии исповеди у нас в отчётах не числятся, он же, Пимен-то… самодумно он там подвязывается, разве что епископу Тобольскому дело известно, но нам здесь может и без отчёта оказаться…

Протопоп Анемподист ударил в самую болезненную точку. Действительно, после передачи Колывано-Воскресенского горного производства в ведение казны, администрация становилась самостоятельной и независимой как от решений столичного Сената, так и от решений Тобольского губернатора (которому до этого все эти территории и подчинялись), но…

Было одно существенное «но». Духовное правление при Барнаульском заводе оставалось частью общероссийского духовного ведомства, а значит подчинялось Тобольскому епископу. То есть, если возникнут какие-то несогласованности с Тобольским епископом (которому тобольский губернатор ближе и важнее), то может застопориться вся работа по духовной части.

Этого Фёдор Ларионович никак не мог себе позволить, ведь именно духовные вопросы являлись основой, на которой держалось всё дело государственного порядка. Православная церковь потому и была переведена императором Петром I в государственное ведомство, что уж больно часто патриарх и епископы тянули одеяло на себя, смущая народ и проводя политику своих интересов. Сейчас духовное ведомство работало надёжно, но из-за вот таких изменений административного подчинения территорий свобода Бэра от воли тобольского губернатора могла оказаться в плане духовного ведомства лишь видимостью.

Протопоп Анемподист указал на эту неприятную часть довольно недвусмысленно. Ведь как минимум две церкви при Барнаульском заводе теперь формально переходили под казённое обеспечение вместе с этим самым заводом. Да и вообще, теперь все церкви Колывано-Воскресенского горного округа становились казёнными, то есть повисали на балансе у начальника горного производства Фёдора Ларионовича Бэра, ведь он теперь становился и начальником всего округа.

Приписные крестьяне, которые должны отрабатывать оброчные повинности на заводах, формально также должны отрабатывать и на строительстве казённых церквей и приходских построек. Более того, эта их отработка на церковных строительствах будет покрывать оброчные дни равноценно с отработкой на заводах или делах казённого обустройства посёлка. Формально протопоп мог написать запрос правящему Тобольскому епископу и попросить приписных мужиков для своей стройки. Тобольский епископ напишет Бэру и тому придётся отказывать Анемподисту уже официально. Здесь вроде всё просто.

Но ежели Тобольский епископ заручится поддержкой тобольского же губернатора (который конечно же недоволен потерей власти над Колывано-Воскресенскими территориями и оброчных сборов с местного купечества), то они составят прошение в столицу. А из столицы может прийти распоряжение о перестройке казённых церквей, и тогда план Бэра по каменной застройке заводских территорий и всего посёлка Барнаульского завода станет очень затруднительно выполнять.

Правда, был один момент, что Анемподист относился к женатому священническому сословию, а значит выше протопопа прыгнуть уже не мог. Пимен же, как и все епископы относился к самому высокому в церковной иерархии монашескому сословию, вот потому-то он и очевидно раздражал Анемподиста своей самостоятельностью.

Ежели заручиться поддержкой Пимена, то можно было сильно не опасаться запросов протопопа Анемподиста. Да и было ясно, что сам Анемподист знает это своё слабое место, потому так осторожно и перевёл внимание на Ползунова и его отсутствие на службе и при исповеди, как бы показывая, что заботится исключительно о государственном порядке и радеет о духовном исправлении необходимых правил.

— Что ж, Анемподист Антонович, ваша забота о духовном состоянии господина Ползунова похвальна, — спокойно сказал Фёдор Ларионович. — Вот вы бы как раз с ним побеседовали да разъяснили эту ситуацию.

Двор Захаро-Елизаветенской церкви был расчищен от снега, но пустовал. Я подошёл к церковной двери и услышал, что внутри храма кто-то нараспев бормочет какую-то то ли песню, то ли молитву. Войдя в помещение церкви я огляделся. Это был небольшой зальчик, из которого шла дверь дальше, в основное церковное пространство. Открыв вторую дверь, я попал в зал, набитый людьми.

В центре зала, лицом в мою сторону стоял священник и читал нараспев какие-то слова из толстой книги, которая лежала перед ним на наклонной подставке. Слова были русские, но какие-то древние и я только улавливал в них некоторые понятные мне обрывки «…ибо так надлежит исполнить нам всякую правду… который сходил как голубь и ниспускался на него… сей есть сын мой возлюбленный…».

Только люди в храме видно понимали каждое слово и каждое предложение. И меня это даже смутило, ведь получалось, что простые мужики и бабы без всякого образования знали что-то такое, что мне, советскому учёному было совершенно неведомо.

Справа, почти в самом углу я увидел Пимена. Узнал его не по лицу, так как лицо было скрыто чёрным капюшоном с написанными по краям ткани словами на старой кириллице. Узнал я Пимена по какому-то внутреннему чувству и также по внутреннему чувству понял, что следует подождать, не мешать Пимену совершать одному ему известное дело.

Старая деревянная церковь снаружи выглядела довольно типовой. А внутри оказывается была полна малых, средних и больших, в рост человека, икон. С изображений на людей смотрели старцы в белых платьях, кто-то из них держал в руках свитки с текстами, кто-то просто благословлял присутствующих мягкими жестами рук.

После всех событий последних нескольких дней я почувствовал здесь спокойствие и даже уют. Мысли перестали толпиться в голове гулким постоянным фоном и приобрели свойство ровного, ясного течения реки.