Чтение онлайн

Костя говорил возбужденно, хотя старался сдержать себя. Марфа Игнатьевна тоже разволновалась, на ее лице появились бурые пятна.

Они приблизились к пароконной армейской бричке, стоявшей под старой развесистой березой за вокзалом. Ездовой — коренастый пограничник с облупившимся от солнца носом — козырнул начальнику, а Марфе Игнатьевне сказал:

— Здравия желаю, мамаша.

— Здравствуй, сынок, — ответила она.

Ее подсадили, устроили там, где было больше сена. Лошади тронулись.

Дорога шла лесом. То и дело бричку подбрасывало на ухабах и рытвинах, из-под колес клубилась красноватая пыль, оседала на одежде, похрустывала на зубах. Марфу Игнатьевну швыряло то с боку на бок, то от Кости к ездовому. Сердце заходилось, и она боялась, как бы не случился припадок. Но все обошлось благополучно, и часа через четыре они добрались до места.

Свежевыбеленный одноэтажный домик заставы и хозяйственные постройки хоронились в зелени: вокруг единой семьей росли белая и черная береза, тополь, лиственница, сосна. Пониже, у берега, который лизали свинцовые волны Амура, рдели кусты шиповника и краснотала.

Увидев остановившуюся во дворе бричку, пограничники высыпали на крыльцо, нестройно, вразброд поздоровались с Марфой Игнатьевной. На нее смотрели с уважением, жалостью и любопытством.

Константин предложил ей отдохнуть с дороги, умыться, позавтракать, но она попросила проводить ее на могилу Анатолия. Поддерживая Марфу Игнатьевну под руку, он повел ее к сопке. Пограничники, не решаясь пойти за ними, издали наблюдали за начальником заставы и матерью Маслова.

— Вот, значит, как оно, — раздумчиво сказал один из солдат.

— Да, брат, — в тон ему ответил другой.

Могила находилась у подножия небольшой сопки. Она была обложена дерном и обнесена деревянной изгородью, выкрашенной в зеленый, пограничный цвет. В изголовье стоял обелиск с латунной пятиконечной звездой. Вокруг могилы щетинилась чащоба молодой лиственницы.

Поджав губы, опустив голову, Марфа Игнатьевна неподвижно стояла у могилы и сухими, горящими глазами смотрела на нее. Жаркий июльский ветер теребил ее седые пряди, трепал черную шаль.

Словно очнувшись, Марфа Игнатьевна огляделась по сторонам. В кустах, подальше, она увидела еще четыре могилы.

— Чьи это? — спросила она.

— Наших пограничников. Погибли в том же бою, под Рождественской, — ответил Константин, стоявший поодаль.

Марфа Игнатьевна обошла эти могилы и постояла у каждой из них так же долго, как и у могилы сына. Потом вернулась к могиле Анатолия, села на лавку около ограды и сказала Константину:

— Ну, а теперь расскажи мне все… Как это было…

— Да я же писал вам, — ответил тот, болезненно морщась.

— Все равно. Рассказывай…

…Анатолий и Константин снаряжали диски к автоматам и переговаривались: сейчас, на боевом расчете, им объявили, что они входят в состав штурмовой группы.

— Сколько лет охраняли границу, а нынче сами перейдем ее, — сказал Анатолий. — Надо за все рассчитаться с самураями…

— Будь спокоен, рассчитаемся, — отозвался Константин. — Ведь они у меня брата убили на Халхин-Голе. Как вспомню, сколько они зла причинили нам, — аж сердце закипает… Да и не только нам… А китайцам разве меньше?

— Скорей бы уж начиналось…

— Теперь скоро…

— Письмо бы успеть написать матери…

— После напишешь, Толя. Когда на той стороне побываем… Интересней письмо будет!

— Это верно…

С заставы штурмовая группа вышла во второй половине ночи. Цепочкой, пригнувшись, спустились к Амуру. Расселись в надувные лодки и поплыли к маньчжурскому берегу. Августовская ночь была тепла и непроглядна. Ни звука, ни огонька.

Анатолий сидел на корме и чувствовал рядом плечо Константина, и от этого на душе становилось спокойнее. Сколько раз прикасался он своим плечом к этому плечу в наряде на границе, на занятиях, во время перекура! На заставу они прибыли одновременно и сразу сдружились. Оба были старшими пограничных нарядов, комсомольцами. Была разница: Константина, обладавшего твердым, требовательным характером, произвели в сержанты, Анатолий же так и остался ефрейтором. Впрочем, требовательный сержант и мягкий, уступчивый ефрейтор подходили друг к другу и дружили крепко.

Лодка ткнулась в прибрежные камни. Пограничники один за другим выпрыгнули на землю и в своих широких плащ-накидках словно растворились в темноте.

Их, по-пластунски ползших к пограничному кордону, долго не замечал часовой, мурлыкавший песенку о веселых гейшах. Он обнаружил опасность лишь тогда, когда около него выросли тени. Он хотел крикнуть, но голоса не было: спазмы сдавили горло. Японец дернулся всем телом и, падая, выстрелил из карабина.

На кордоне поднялась суматоха. Японцы — кто одетый, кто в одних трусах — выскакивали из блиндажей и бежали к траншеям. Трещали автоматные очереди и пистолетные выстрелы, рвались ручные гранаты. Покрывая все, ахнула противотанковая граната: это пограничники подорвали дот. Анатолий, старавшийся держаться поближе к Константину, делал то же, что и остальные пограничники: стрелял из автомата, швырял гранаты.

Через час все было кончено: кордон пылал, помогая рассвету доконать ночные сумерки. Часть гарнизона была перебита, часть взята в плен; нескольким японцам удалось уйти в тыл. Пограничники потерь не имели.

Эта победа воодушевила всех: штурмовая группа расчистила полевой части путь в глубь Маньчжурии. И на рассвете через Амур стали переправляться стрелковые батальоны.

Штурмовая группа шла дальше, преследуя отступающего врага. Разведка донесла, что уцелевшие после разгрома ближних кордонов японцы стекаются в белоэмигрантскую станицу Рождественскую, спешно роют окопы, готовятся к обороне. Командир штурмовой группы, в которую влилась группа с соседней заставы, решил с ходу атаковать Рождественскую.

Но когда цепь пограничников просяным полем приблизилась к окраине станицы, японские пулеметчики открыли из своих «гочкисов» кинжальный огонь; били с каких-нибудь сорока метров. Сразу все смешалось: кто упал, сраженный очередью, кто залег в просе. Анатолий, в горячке, пробежал еще с десяток шагов, исступленно крича «ура» и стреляя из автомата. Оглянувшись, он увидел, что остался один. Не успев ни о чем подумать, рухнул в просо: очередь из «гочкиса» ударила его ниже колен.

В себя Анатолий пришел от острого запаха: кто-то совал под нос пузырек с нашатырным спиртом. Он приподнял опухшие веки, но перед глазами зарябили круги.

— О, он оживает! — радостно сказал мужской голос по-русски.

— Это очень приятно. Влейте ему в рот спирта, — ответил другой голос тоже по-русски.

Наконец Анатолий пришел в сознание окончательно. Он лежал на траве, в тени, под навесом сарая. Приподнявшись на локтях, он увидел справа трех японских офицеров, похожих друг на друга, как стертые пятаки: все трое были тщедушные, в очках, улыбающиеся. Анатолию захотелось зажмуриться от ужаса, но он этого не сделал и снова опрокинулся на спину. И это тотчас отдалось ноющей болью в перебитых ногах.