Чтение онлайн

Рассказывая, Мелекян присматривался к солдату: как слушает? Тот слушал с такой жадностью, с таким мальчишечьим восторгом, что офицер не мог этого не заметить. Не нравилось ему только то, что Речкалов неумело, скованно сидел в седле. Придется приналечь на кавалерийскую подготовку, ведь на границе нередко случается пользоваться лошадью.

…С заставы Ишков и Тимофей вышли в пять часов вечера. Близился закат. Ветер, неизбежный весною в Забайкалье, дул в спину, подталкивал. Тимофей, бережно поддерживая висевший на груди автомат, шагал возле Ишкова и, сам того не замечая, улыбался. Ишков спросил:

— Радуешься, друже?

— Радуюсь, товарищ старшина, — ответил Тимофей. — В первый свой наряд иду на границу…

— Хорошо, что радуешься. Только не спеши, а то скоро устанешь.

— Да это ветер подгоняет…

Оба негромко рассмеялись.

Пройдя по проселку метров пятьсот, наряд свернул в лес. Под сапогами зачавкало: прошлогодняя трава и опавшая хвоя еще не просохли, местами серел осевший снег. В лесу было безветренно, но прохладно.

Взбираясь на сопки, опускаясь в пади, обходя сосны, пни и валуны, пограничники добрались до берега реки: по ней и проходила государственная граница. Лед на реке уже потемнел, зияли трещины: ледоход был не за горами.

— Здесь заляжем, — чуть слышно сказал Ишков, указывая на громадный обросший мхом валун. — Я у этого края, ты — у того…

Ложась, Тимофей стукнул прикладом о камень и тотчас же услышал голос старшего:

— Так нельзя, друже. На границе нужно делать все без шума, понял? Чтоб ты все и всех слышал, а тебя — никто… Не высовывайся слишком из-за камня… И чтоб видел ты всех и все, а тебя чтоб никто… Вот ты блеснул биноклем на солнце… А нарушитель это может засечь, понял?

— Понял, товарищ старшина, — смущенно, но не переставая улыбаться, ответил Тимофей.

— Ну, то-то. Наблюдай в оба.

Противоположный китайский берег ничем не отличался от нашего: покатый спуск, у кромки тальник, подальше, на сопках, — сосны, черные пни, желто-зеленые мшистые валуны. Берега были неразличимы как близнецы.

На границе стояла удивительная тишина. Лишь изредка чирикала какая-нибудь пичуга да шелестели ветки сосен. От речки клочьями полз неплотный седоватый туман.

Сузив от напряжения глаза, стремясь не мигать, Тимофей вглядывался в сопредельный берег. Сопки, пади, сосны. Безлюдье. Безмолвие. Ничего подозрительного.

Он старался наблюдать в своем секторе, как учил его Ишков. Иногда Тимофей давал глазам отдохнуть, но это плохо помогало: с непривычки они слезились, появилась легкая резь.

Истек час. На границе по-прежнему было спокойно. Тимофей на пару секунд смежил веки, чтобы передохнуть, переменил положение: тело затекло. И снова услыхал голос Ишкова:

— Почему, друже, не докладываешь? Не видишь разве?

Тимофей открыл глаза. Где, где? Что там такое? Чего он не видел? Он дрожащей рукой поднес бинокль к глазам. Ах, вот в чем дело… На том берегу в одном месте сильно качался тальник. А ветер-то утих! Вот это да!

Воротник шинели стал тесным, во рту у Тимофея пересохло. Он сжал автомат.

— Ну что? Теперь-то замечаешь? — Ишков перешел на шепот.

— Так точно, вижу… Вон в тальнике…

— Ну, то-то. Следи в оба!

Но из тальника лениво вышел черный горный медведь. Как заведенный, поводя головой из стороны в сторону, он приблизился к полынье. Постоял малость, будто в раздумье, напился и, опять смешно покачивая некрупной головой, скрылся в лозняке.

Тимофей сперва растерялся, но в следующую минуту рассердился. Тьфу ты, черт, ждал нарушителя, а тут этот дурацкий медведь. Тимофей даже сплюнул с досады. Ишков молча посмотрел на него.

С наступлением темноты наряд снялся с места и направился по дозорной тропе вдоль границы на юг. Идти было трудно: луна скрылась в тучах, в тайге темно, как за пазухой; то и дело попадаются пни, камни, ямы, сучья. Того и гляди, ногу сломаешь или глаз выколешь. Тимофей ушиб колено о камень, поцарапал щеку веткой, один раз упал в волчью яму. А главное — он устал. Пока лежал, руки и ноги немели, хотелось встать, пройтись, размяться, а вот теперь, прошагав километров восемь, он взмок.

«Хорошо еще, что мы в шинелях, а не в полушубках», — подумал Тимофей.

Дошли до протоки. Старшина сделал знак рукой: заляжем. Уже спустя десяток минут вспотевшего Тимофея стало пробирать на морозце. Зубы сами собой застучали.

«Нет, в полушубке было бы сподручней», — подумал Тимофей. Впрочем, он отказался от этой мысли, когда они опять встали и отправились в обратный путь. Фу, до чего же тяжело бродить в ночном лесу, то поднимаясь на сопку, то спускаясь в распадок.

Недалеко от заставы с Тимофеем приключился конфуз. У развилки тропок Ишков спросил его:

— Куда нам, друже? Налево?

— Налево вроде, — неуверенно ответил Тимофей.

— А может, направо?

— Нет… Да…

А кто его разберет: налево сосняк и направо сосняк. Совсем одинаковый. Все приметы теряются во мраке. Тимофей топтался на месте.

— Так, друже, не годится, — сказал Ишков. — Двинешь не той тропой — и проплутаешь: ужин перегорит в духовке, нас поджидаючи… А может случиться и того хуже — врага упустишь… Ну, гляди сюда: вот на фоне неба лиственница с раздвоенной вершиной. Не туда смотришь… Вот тут, тут… Нашел? Она должна остаться от нас справа, понял?

— Понял, товарищ старшина…

— Ну, пошли…

На заставе Ишков доложил Мелекяну, что происшествий на границе не случилось. Начальник заставы сидел в канцелярии, все убранство которой — письменный стол, стул да макет участка границы, и составлял план работы. На столе, рядом с чернильным прибором, стоял стакан крепкого чая. Мелекян положил ручку, провел, приглаживая, ладонью по своим вьющимся волосам и с удовольствием потянулся.

— Как прошел ваш первый наряд, товарищ Речкалов? — обратился он к Тимофею.

— Да так себе, товарищ капитан… Ничего особенного, — ответил тот.

Потом Тимофей с Ишковым чистили оружие, сапоги и шинели. Тимофей с огорчением отметил, что его одежда и обувь гораздо грязнее, чем у старшины. А ходили и лежали едва ли не рядом. В довершение ко всему оказалось, что Тимофей порвал сучком погон. Пришлось портняжить.

Пошли ужинать. Нажметдинов, заспанный, всклокоченный, в кое-как напяленном колпаке, достал им из печки битки с жареным картофелем, блины, поставил по стакану сладкого топленого молока. Ишков все это быстренько подчистил, но Тимофей жевал вяло, без аппетита. А тут еще Нажметдинов одолевал вопросами: не боялся ли он в первом наряде, как себя чувствовал, на каком фланге были?