Чтение онлайн

По пашне от полевого вагончика к проселку бежала женская фигурка, размахивая руками. Шофер, тоже заметивший женщину, остановил машину. Связисты моментально проснулись, недовольно покряхтывая и позевывая.

— О, да это же Таня Бакушева, — сказал один из них. — Из Николаевки. Завклубом работает. А отец ее председатель колхоза…

Девушка подбежала к машине, запыхавшаяся, со сбившимся пестрым платком, который открывал гладкие черные волосы.

— Подвезите, мальчики, — сказала она низковатым грудным голосом, как-то не шедшим к ее тонкой, маленькой фигуре. На ней было щегольское, коричневого хрома пальто и желтые сапожки на высоких каблуках. Девушка посмотрела на всех озорными глазами и, не слушая, что говорил ей высунувшийся шофер, ухватилась за борт и перекинула ногу. Мелькнул плотно обтянувший колено шелковый чулок. Кавалерист, довольный, хмыкнул, а Тимофей отвернулся.

— Садитесь со мной, — любезно предложил кавалерист и, сидя, звякнул шпорами.

— Иди, Таня, к нам, — позвали связисты, подвигаясь.

— Сейчас выберу, к кому поближе сесть, — ответила девушка, бесцеремонно разглядывая пограничников. — Кто из вас самый симпатичный?

И, засмеявшись, села рядом с Тимофеем. Он, пожалуй, и был здесь самый симпатичный парень. Широкоплечий, рослый — видно, что шинель ему коротковата. Черные брови, почти сросшиеся у переносья. Прямой, правильной формы нос. Привлекали глаза — живые, искрящиеся, они были то голубыми, то вдруг темнели. Впечатление портили большой рот и синеватый шрам у правого глаза — упал с груши при мальчишьем набеге в соседский сад.

Машина тронулась.

— Что, мальчики, приуныли? Развлекайте меня, а то скоро слезу, — сказала девушка и опять засмеялась. — Фу, устала. От Николаевки до полевого стана пешочком протопала. Трактористам свежие газеты носила, интересуются новым снижением цен. Зато обратно еду со всеми удобствами… Ну что же, в рот воды набрали? Рассказывайте что-нибудь смешное.

Тут вступил в свои права говорливый кавалерист: он буквально не давал никому слова вставить. Слушая его, девушка хохотала, всплескивала руками, откидывалась на спинку скамейки. Она то и дело задевала Тимофея. Он незаметно отодвигался, косясь на соседку. Мысли двоились: хотелось думать о заставе, о предстоящей службе, а вместо этого думал о сидящей рядом девушке. Видать, сорвиголова…

Минут через пятнадцать слева от проселка, под сопкой, показалась Николаевка — небольшое, но разбросанное село. Постучали по крыше кабины, и шофер затормозил. Девушка легко спрыгнула с машины, со смехом послала пограничникам воздушный поцелуй и, торопясь, зашагала к селу. Тимофею почему-то подумалось, что воздушный поцелуй адресован ему…

Когда девушка скрылась из виду, кавалерист вздохнул, а Лаврикин хмуро обронил:

— И чего садилась из-за трех километров? Лучше пешком бы шла…

И никто не понял, что хотел сказать этим младший сержант.

Застава показалась внезапно. Машина обогнула сопку, и впереди вырос белый каменный дом в два этажа. Над ним бился на ветру немного поблекший красный флаг.

Тимофей Речкалов жил на заставе уже пять дней, а волнение, вызванное приездом сюда, не проходило. Напротив, оно нарастало. Словно должно случиться что-то значительное, радостное…

На Сторожевой Тимофея встретили хорошо. Начальник заставы капитан Мелекян, выслушав его рапорт, поздоровался, познакомил с подошедшими пограничниками. Все пожали Тимофею руку, кроме Лаврикина, который сказал, что они уже знакомы, и отошел. Солдаты расспрашивали новичка, из каких он мест, давно ли служит. Старшина, он же секретарь комсомольской организации заставы, Ишков отвел Тимофею место в казарме, поводил по расположению, показывая, что и где находится.

Сама застава и приземистые деревянные постройки — конюшня, собачий питомник, склады, баня — прилепились у подножия крутобокой сопки. Вокруг был лес. Все расположение огорожено проволочным забором, но ворота деревянные, добротные, резные. Вдоль проволоки выстроились тополя; когда-то, лет пятнадцать назад, их посадил садовод из Тамбова, призванный в армию. Это был как бы второй забор. Сразу за воротами стояла вышка метров семи-восьми, на которой днем нес службу часовой.

В помещении заставы старшина Ишков показал Тимофею столовую и кухню, просторный учебный класс, комнату службы. Задержались в комнате политико-просветительной работы, где Тимофей разглядывал портреты пограничников, прославивших Сторожевую. Ишков его не торопил:

— Посмотри, посмотри, друже. Это наша гордость…

Капитан и старшина по очереди побеседовали с Тимофеем. Внешне они не были похожи друг на друга: Мелекян — высокий, с тонкой талией, с курчавой головой, быстрый, порывистый, Ишков — маленький, почти квадратный крепыш, странно полысевший в двадцать три года, спокойный, медлительный. Но у Тимофея создалось впечатление, что они очень схожи. Может быть, потому, что оба имели привычку смотреть собеседнику пристально в глаза и оба одобрили решение Тимофея служить непосредственно на границе…

Тимофея определили в отделение младшего сержанта Лаврикина, недавно окончившего школу сержантского состава, стрелка и спортсмена. Лаврикин часто ездил на всевозможные состязания. Вот и сейчас он возвратился с отрядного кросса: второе место занял, не так уж плохо.

Сам Лаврикин не понравился Тимофею, но остальные пограничники, простые, сердечные парни, пришлись по душе. Один из них, повар Нажметдинов, даже дружбу предложил. Произошло это так. В первый же ужин Нажметдинов поставил перед Тимофеем миску рисовой каши с молотой говядиной и краюху пшеничного хлеба и, поглаживая тощие бакенбарды, строго спросил:

— Хватит?

— Конечно, хватит, — ответил Тимофей.

— Добавки не будешь просить?

— Нет…

— Тогда другое дело, — смягчился повар. — Тогда ты мне нравишься… Дружить будем…

Тимофей вопросительно посмотрел на повара, но тот с серьезностью подтвердил:

— Эге, дружить будем.

Позже Тимофей узнал, что у Нажметдинова была странность, нечто наподобие профессиональной болезни: он не любил людей, которые требовали добавки, и считал их почти что личными недругами. Зато тем, кто не нуждался в добавке, он открыто симпатизировал.

Уже на третий день Тимофей побывал в наряде. Когда ему объявили, что он идет в наряд, он покраснел от радости и волнения. Но здесь же выяснилось, что наряд внутренний: дневалить на конюшне. Тимофей с нескрываемым разочарованием спросил, а когда же его пошлют в наряд на границу. Ишков коротко ответил: когда будет надо.

Вчера Тимофей впервые побывал на границе. Но не в наряде, в наряд он пойдет сегодня после обеда со старшиной Ишковым, а просто начальник заставы знакомил его с участком. На конях они объездили по тропкам и без тропок все пади, сопки. Мелекян показывал проволочные заграждения на границе, места, где лучше нести службу, пути, по которым чаще всего пробирались нарушители.

Таких путей насчитывалось по крайней мере три: один — кустарником вдоль протоки, два других — по падям, которые охватывали сопку Змеиную справа и слева. Мелекян припомнил некоторые истории, происшедшие на участке Сторожевой. Вот здесь — это было еще при самураях, в сорок четвертом — пограничники встретили двух девушек, собиравших грибы в лесу. Такие были молоденькие, миловидные, а оказались диверсантками, агентами сразу двух разведок: японской и американской. А вот тут пограничники задержали шпиона, пытавшегося уйти за кордон с ценными сведениями. Прикидываясь дряхлым стариком, он нес в посохе свернутый в трубочку план укрепленного района. А вот там наряд из четырех бойцов вступил в бой с двенадцатью вооруженными бандитами. Наряд погиб, но не пропустил врагов на нашу землю. Это Масадзе, Плавников, Пилипенко и Турсунбаев. Тимофей видел их портреты в комнате политико-просветительной работы. Безусые, стриженные под ноль ребята, его однолетки…